Анна Силкина – И снег будет падать на крышу (страница 16)
– Ну спасибо! – Мне захотелось кинуть в стенку будильник, но за ним было далеко тянуться. – Хорошо же ты обо мне думаешь! По-твоему, я вот так возьму и перечеркну свою жизнь, все девять лет, которые здесь прожила?! А для чего я вообще тогда буду жить, для чего?!
– Марта, я спрашиваю напрямик: что это за мальчик?
– Нормальный мальчик. С друзьями самодеятельный театр делает.
– Это не характеристика. Этим сейчас занимаются все подряд.
– Если ты беспокоишься насчёт Жорика, то у нас всё отлично. С Серёгой мы просто приятели.
– А он знает, что он просто приятель? – Спросил дедушка и кивнул в сторону распахнутой балконной двери.
Я присмотрелась и ахнула. На балконе, в углу, были брошены неопрятные, невесть откуда надёрганные яркие астры.
ЧАСТЬ 2. ЛЕДЫШКА
***
– Мышка! Мышка, кис-кис-кис!
Кошка Мышка с утра убежала в подвал. Её, бывшую уличную, время от времени начинало страшно туда тянуть. Она не уходила за пределы двора, но в подвале могла забиться в самый труднодоступный угол, и выманивать её приходилось свежим мясом и рыбой.
Павел Николаевич вынес во двор мелко нарезанную курицу, положил кусочек у одного подвального окна, кусочек у соседнего. Я перегнулась через перила балкона:
– Павел Николаевич, я сейчас ещё рыбки вынесу!
Люда на кухне как раз в этот момент разделывала щуку и охотно дала мне немного рыбных обрезков. Через десять минут приманки были разложены уже у всех подвальных окошек. Мы с Павлом Николаевичем присели на скамеечку.
– Всё. – Сказал он. – Есть захочет – вылезет.
– Я помогу её поймать, – сказала я.
– Спасибо. Я думаю, она недолго… Как у тебя дела? Ты же в библиотеке работаешь?
– Работаю… Вот только знаете – кем?!
Моя обычная сдержанность куда-то делась. Я начала рассказывать, не в силах остановить поток слов, и только об одном уже думала – не проболтаться между делом про Серёгу. Павел Николаевич сочувственно смотрел на меня, слушал, кивал…
– Да что же за год такой! – Закончила я. – И работаю… этим, и в институт не попала, и в больнице валялась в самое лучшее время, когда сирень и грозы… И выпускной через пень-колоду, пришла, получила аттестат и ушла…
– Потом это всё сгладится, уж поверь, – сказал Павел Николаевич. – У нас в музучилище был самый грустный выпускной в истории страны – а ничего, сейчас уже думаешь о том, как молод был, а не о том, что нас тогда ждало.
Я невольно бросила взгляд на его чёрную повязку.
– Наверно, вы правы.
– По-настоящему грустно было знаешь когда? На вечере встреч к пятнадцатилетию выпуска. Вы собираетесь и узнаёте, что из вашего курса живы только трое мальчишек. Остальные либо не вернулись с фронта, либо умерли в последующие годы от старых ран…
– Разве вам не давали бронь?
– Бронь могли получить те, кто уже учился в консерватории. А мы только училище закончить успели.
Мы помолчали.
Вчера Евдокия Максимовна сказала мне по секрету, что в день смерти Фурцевой ограбили ещё одну девочку, на Неглинке. Приметы грабителя были те же – чернявый парень в кепке, подваливший к девочке в подворотне со словами: «Слышь, курва, не хочешь отдать самое дорогое?». Я гадала, знает ли об этом Павел Николаевич и можно ли с ним эту новость обсудить.
Тишков расценил моё молчание по-своему.
– Ты, конечно, думаешь: «Разговорился старик, словно мне от этого легче станет»…
– Я совсем так не думаю, – честно ответила я.
Помолчала и добавила:
– Спасибо за поддержку. Я понимаю, что у меня всё хорошо, на самом-то деле.
Мне очень хотелось спросить про Лазаря Давыдовича, но я понимала, что выдам себя с головой. Пока я думала, как бы аккуратно завести разговор, Павел Николаевич встрепенулся:
– О! Вот и она!
Я повернула голову туда, куда он показывал, и увидела Мышку, уплетающую рыбные обрезки. Я встала, осторожно подошла и пошевелила соседний кусочек:
– Мышь, Мышка! Смотри, тут ещё курочка!
Мышка, напряжённо нюхая воздух, приблизилась ко мне и стала есть.
– Ап! – Я подхватила её на руки. Мышка начала извиваться, но я плотно прижала её к себе, радуясь, что сквозь пальто ей меня не оцарапать:
– Давай домой!
Павел Николаевич открыл передо мной дверь подъезда, потом – дверь квартиры. Я подождала, пока он зайдёт сам, и выпустила Мышку. Та с мявом понеслась куда-то в дальнюю комнату.
– Я помою руки? А то они в рыбе.
– Конечно, ступай.
Пока я возилась в ванной, зазвонил телефон. Павел Николаевич снял трубку, и сквозь шум воды я услышала:
– Да! Нет, Лазаря здесь нет.
Я убавила воду.
– Насколько я знаю, он у друзей где-то в Тверской области. Вернётся первого ноября. Нет, не знаком, не подскажу.
Мне следовало молча домыть руки и уйти, но любопытство пересилило. Я тихонько прошла к дверям столовой.
– Ой!
Павел Николаевич стоял у телефона ко мне спиной. А в дверном проёме напротив беззвучно покатывался со смеху Лазарь Давыдович – с распущенными волосами, в майке и семейных трусах.
На моё «Ой!» они разом вздрогнули и посмотрели на меня.
Первым смог отмереть Лазарь Давыдович. Он подошёл, наставил на меня указательный палец, доверительно улыбнулся и сказал:
– Короче, ты меня не видела. Ага?