Анна Шоу – Красная Нить Акайто (страница 3)

Потом он вспомнит омамори.

И придёт к ней.

Сайори открыла глаза и посмотрела на фотографию на кукле. Её палец задержался на бумаге чуть дольше, чем нужно.

Ей было жаль его. Это чувство не оправдывало её и не делало мягче. Оно просто существовало, как существует холод от мокрой одежды.

– Дойдёшь, – сказала она.

Не как обещание. Как проверку.

На шее красная линия стала теплее, чем вчера. В комнате пахло воском, сыростью и чем-то ещё, что невозможно назвать, но невозможно игнорировать.

Сайори легла на татами. Закрыла глаза.

За окном город жил своей жизнью. Машины ехали, люди шли, вода капала с крыш.

А здесь, внутри невидимого круга, воздух уже был другой.

Он держал.

И ждать оставалось не ей одной.

ГЛАВА 3: ПЯТЬСОТ МЕТРОВ

На рассвете Сайори вышла из дома так, будто её и не было.

Небо стояло серое, молочное. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным и тяжёлым, лип к коже. Город просыпался медленно, с раздражённым шорохом шин по мокрому асфальту. Первые машины ползли по улицам, люди в деловых костюмах торопились к станциям метро, прикрывая лица ладонями от ветра.

Сайори шла против потока. Не ускорялась, не оглядывалась. В руках она держала маленький узелок из грубой ткани. Внутри лежали игла, нож и коробок спичек. Не оружие. Не амулеты. То, что помогает оставить на месте след, который уже не вытрешь тряпкой.

Она собиралась пройти круг и закрепить его.

Первая точка была в старом парке, который давно обещали снести. У ржавой ограды нашлась щель, будто кто-то каждый день проверял, не расширилась ли она. Сайори протиснулась внутрь. Ветки ударили по рукавам, царапнули запястья. Она не остановилась.

В центре поляны стоял колодец.

Каменный, старый, с краями, затёртыми до гладкости. Крышки не было. Только круглая пасть, чёрная и слишком спокойная. Оттуда тянуло плесенью и гнилью. Где-то глубоко внизу булькала вода, и этот звук был слишком живым для такой темноты.

Сайори присела у края и посмотрела вниз.

Она не думала слово утонула. Оно было слишком простое. В памяти поднималось другое, неровное, как судорога. Не её личная память, а та, что врастает в тело, когда долго носишь чужой долг.

Руки, толкающие в спину. Короткий крик, который сразу глохнет. Падение. Холодная вода, ломающая дыхание. Глоток, второй. Паника, которая не успевает стать мыслью. Тьма.

Сайори резко вдохнула и почувствовала вкус сырости во рту, как будто стояла не на траве, а по колено в воде. Плечи напряглись сами. Она открыла узелок, достала иглу и проколола подушечку пальца.

Кровь выступила тёмной каплей.

Сайори наклонилась над колодцем и позволила капле сорваться вниз.

– Первая.

Слово прозвучало тихо. Никакой молитвы. Никаких просьб.

Где-то внизу отозвался слабый всплеск. Не громкий, но ощутимый, словно в воздухе рядом что-то сдвинулось, заняло место, которое давно пустовало.

Сайори поднялась. Она не оглянулась. В этом месте взгляд цепляется за край, и тело начинает спорить с волей. Ей не нужен был этот спор.

Вторая точка ждала в соседнем квартале, у входа в старый храм.

Гинкго рос там, как будто держал небо, чтобы оно не упало. Толстый ствол, кора в трещинах, листья ещё зелёные, но уже с лёгкой желтизной по краям. Дерево было живым, и от этого рядом становилось не легче.

Сайори положила ладонь на кору.

Под кожей ладони ощутилась медленная пульсация, не как у человека, как у чего-то, что не торопится ни к чему и переживёт всех. Её горло на секунду сжалось, и перед глазами мелькнуло.

Двое под деревом. Молодые. Он держит её за руку слишком крепко, будто боится, что она исчезнет. На ветке красная лента. Смех, короткий и доверчивый. Обещание, произнесённое так просто, будто ему не нужна цена.

Сайори убрала руку.

Она достала нож. Лезвие было маленькое, складное, острое. Сайори выдернула один волос, обмотала вокруг ствола и сделала неглубокий надрез в коре, только чтобы открыть щель. Вложила волос внутрь и прижала кору пальцами, пока она не сомкнулась и не зажала его, как занозу.

– Вторая.

Дерево не ответило. Листья шелестнули от ветра, и этот звук был слишком обычным, будто всё вокруг продолжало притворяться, что ничего не происходит.

Третья точка была не в парке и не в храме, а между двумя домами, там, где люди проходят мимо и не поднимают глаз.

Небольшая ниша. Каменная статуя Дзидзо, обветренная, с мягко стёртым лицом. Перед ней стояла чашка с водой и тарелка с рисом. Кто-то приходил сюда. Кто-то считал важным, чтобы вода не высыхала.

Сайори опустилась на колени. Она сложила ладони, как делают те, кто умеет просить. Её пальцы не дрожали.

Вспышка пришла без предупреждения.

Та же пара у камня. Они стоят тесно, как будто боятся, что мир раздвинет их плечами. Губы шевелятся, слова не слышны. Просят защиты. Просят будущего. Просят, чтобы всё обошлось.

Сайори разжала ладони. Достала спичку. Чиркнула. Пламя вспыхнуло ярко, неуместно.

Она поднесла огонь к своей ладони и держала, пока кожа не начала гореть. Боль была ясная, без фантазии. Сайори выдохнула через нос, не давая себе ни звука.

Она погасила спичку и прижала обожжённую ладонь к камню. Оставила влажный красный след.

– Третья.

Камень был холодный. След на нём выглядел чужим и живым.

Сайори поднялась. В узелке остались две вещи, которые не любили ждать.

Четвёртая точка была в переулке, где вывеска выцвела так, будто её мыли песком.

Лавка дарумы.

Грязные стёкла. Теснота. Полки, заставленные круглыми красными фигурками с пустыми глазами. Сайори вошла, и дверь скрипнула, как будто предупреждала.

За прилавком сидел старик. Морщинистое лицо, седые волосы, мутные глаза. Он посмотрел на Сайори так, как смотрят на человека, который принёс в помещение сырость с улицы.

– Рано пришла, – сказал он.

Голос был хриплый, усталый. Никаких тайных знаний. Никакой роли. Просто старик, которому не нравится утро.

Сайори не ответила. Она взяла с полки маленькую даруму. Красную, гладкую, с одним закрашенным глазом и одним пустым.

Керамика в ладони была холодная. Её пальцы слегка налипли от влажности, и фигурка чуть скользнула. Вспышка возникла на этом движении, как будто память цеплялась за предмет, а не за слова.

Двое в лавке. Они смеются. Он держит кисточку. Закрашивает первый глаз и говорит что-то про второй, про потом, про когда-нибудь. Она кивает слишком быстро, слишком уверенно.

Второй глаз остаётся пустым.

Сайори поставила даруму обратно на полку. Старик следил за её руками.

– Не трогай товар, если не покупаешь, – буркнул он.

Сайори достала иглу. Проколола палец и коснулась пустого глаза дарумы, оставив на белом кружке тёмную точку крови.

– Я заплачу, – сказала она.

Старик не спросил чем. Просто отвернулся, словно сделал вид, что не видел.