Анна Шнайдер – Не проси прощения (страница 45)

– Я не Витя, я Дедушка Мороз, – усмехнулся Виктор в бороду, но больше ничего сказать не успел – в гостиную зашли Борис с Ульяной на руках, а следом за ним – Людмила Игнатьевна, Макс с Лерой и Толя с Леной и сыном. Рома, увидев Деда Мороза и Снегурочку, замер, а затем его лицо озарилось радостью. Да, вот для кого этот праздник станет по-настоящему волшебным…

87 Виктор

Горбовский был доволен. Всё получилось в лучшем виде, как он и хотел – чтобы дом был сказочно украшен, чтобы был стол из домашней еды и разговоры за ним велись исключительно семейные. И чтобы все Ирины близкие были рядом – она должна знать, что не одна. Что есть у неё семья, есть! Никуда она не делась. И у этой семьи есть планы.

Макс и Лера специально заговорили о свадьбе, о своих мечтах расписаться осенью – и в тот момент, когда девушка сына рассказывала о том, что хочет фотосессию среди золотых листьев и чтобы обязательно подружки невесты, в том числе Ира, были в изумрудных платьях, на лице бывшей жены Горбовского появилась растерянность. Она ведь знала, что в это время вряд ли будет «в кондиции» для того, чтобы гулять на свадьбе. Но сказать такое Лере не могла, вот и приходилось вместе с ней мечтать об идеальном торжестве.

Марина рассуждала о том, в каком возрасте Ульянку лучше отдать в детский сад, и ненавязчиво намекала на то, что бабушка обязательно должна вместе с ней впервые повести внучку в садик. А потом приезжать на утренники. Как же иначе-то?

Ирина терялась, но Виктор видел, что она всё-таки понемногу оживает, вливается в эти планы, поддерживает обсуждение, делает какие-то предложения… И скрещивал пальцы на удачу.

А потом Толя завёл разговор о том, как здорово будет летом отправиться на море, и пригласил поехать с ними за компанию и Иру. Она удивлённо захлопала глазами, и Виктор заметил, как в ней борются одновременно два противоречивых желания. Жизнь и смерть. Две Иры. Одна из них хотела этого всего – жизни, улыбок родных, планов на будущее, а другая, бесконечно уставшая – по его вине! – бессильно вздыхала и неуверенно кусала губы.

Но Виктор верил, что воля к жизни победит. Должна!

А в одиннадцать часов вечера в калитку позвонили, и через несколько минут в доме Горбовских-старших стало ещё шумнее – потому что в гостиную с криком, подняв руки, чтобы поскорее обнять Иру, вбежала Маша Вронская. А следом за ней – её второй муж Лёня и сыновья.

– Боже мой! – восхитилась Ира, сжимая подругу в объятиях. – Как ты?.. Какими судьбами вообще? Ты же не собиралась возвращаться в Россию!

– А я и не вернулась, я приехала на Новый год! К тебе! – отбила претензию Маша. – Так, народ, подвинулись – мы все хотим есть! Людмила Игнатьевна, у вас же остался ещё ваш фирменный холодец?!

Вечер окончательно превратился в зажигательный – с энергичной Вронской по-другому было невозможно. Её отлично оттенял деликатный Леонид, причём на контрасте с Машей, яркой и крупной кудрявой блондинкой, этот лысоватый худой мужчина смотрелся совсем бледно и непримечательно – отведёшь от такого на мгновение взгляд, и всё – уже забыл, как он выглядит. Но Виктор был уверен, что это впечатление обманчиво. Никогда сильная и уверенная в себе Маша не выбрала бы в спутники жизни мужчину без выдающихся способностей. И судя по тому, как уважительно к Лёне обращались её сыновья-подростки, по крайней мере, дар общения с детьми у него был.

Сразу после полуночи к себе в спальню убежали Марина и Борис – Ульяна к этому времени, разумеется, уже давно спала, а зять и дочь начинали засыпать прямо за столом от усталости. Около часа ночи уехали Толя с Леной и Ромой – они решили не оставаться на ночь, чтобы не стеснять остальных, тем более что ехать им было недалеко. После них – на часах как раз было три часа ночи – умчалась Вронская с семьёй, напоследок расцеловав Иру и пообещав, что в ближайшие дни они непременно встретятся.

– Ну, что ж, это было прекрасно, – подытожила Людмила Игнатьевна, как только Маша, её дети и муж вышли за калитку, – но пора и честь знать. Убираем со стола и расходимся до утра. Меня раньше одиннадцати не будить!

– Мам, пап, идите, – махнул рукой Виктор. – Ириш, и ты тоже. А мы с Максом и Лерой тут всё уберём. Чего толкаться-то? Втроём управимся. Да, молодёжь?

– Так точно, – кивнула Лера, а Макс, хмыкнув, добавил:

– Есть, босс!

88

Виктор

Все комнаты в доме были разобраны семейными парами и Ирой, поэтому Виктору выделили диван в гостиной. И он, дождавшись, когда Лера с Максом поднимутся наверх, умылся и переоделся в пижаму – специально взял с собой штаны и рубашку тёмно-синего цвета, чтобы никого не стеснять, когда поутру народ начнёт спускаться вниз с желанием поесть вчерашних салатов. Лёг на своё временное ложе, взбил подушку, накрылся выделенным матерью шерстяным пледом – и отрубился тут же. Устал за день как собака. И переволновался за Иру.

Однако сон Виктора был недолгим…

… Он вновь стоял посреди ювелирного салона, ощущая ладонь Даши в своей руке. Она казалась ему холодной и склизкой, словно Виктор сжимал слизняка или змею. Хотелось поскорее отбросить эту гадость в сторону, но он не мог пошевелиться…

– Папа?! – И снова шокированные, широко распахнутые глаза детей. – Папа, кто это?!

Кто это? Кто… Какая разница – хотелось сказать ему. Неважно, кто она, главное – кто я.

А я… Я – мерзавец. Мерза-а-авец. И разве тем, что я делаю сейчас, можно исправить всё это?! Разрушенная семья, исковерканные жизни, загубленное здоровье…

Ира опять падала, бледная, с закатившимися глазами, но на этот раз Виктор был не способен двинуться с места – так и стоял, продолжая наблюдать, как она умирает…

…пока не проснулся.

Ледяной пот на лбу, колотящееся в панике сердце, лихорадочно дрожащие руки. Виктор, стуча зубами, потянулся к журнальному столику – вспомнил, что там лежали бумажные салфетки, – и тут заметил на лестнице, ведущей на второй этаж, тёмную фигуру.

Он сразу её узнал.

– Ира? – прохрипел, приподнимаясь на постели. – Что-то случилось? Тебе нехорошо?

– Нет, всё нормально. Воды хотела выпить, – ответила Ира, и в её голосе Виктору почудилось удивление. – А вот у тебя, кажется, дела не очень. Ты вертелся и стонал. Что-нибудь болит?

– Ничего, – он усмехнулся, на мгновение прикрыв глаза. Болит… нет, не то слово. Вообще не то. – Душа если только.

– Душа? Что ты имеешь в виду?

– Неважно, Ириш, правда.

– Важно, – она вдруг заупрямилась. Подошла ближе и села на диван у Виктора в ногах. Горбовский тут же приподнялся и тоже сел – иначе было неловко, словно он болен, а Ира пришла его проведать. – Я хочу знать. Мне… нужно.

– Зачем? – изумился Виктор. Он не видел ни одной причины, по которой Ира могла захотеть узнать подробности о его душевных терзаниях.

Бывшая жена вздохнула, и в полумраке, царящем в комнате, Горбовский заметил, как Ира сжала ладони. Словно трудно на что-то решалась…

– Я хочу написать книгу, – сказала Ира очень тихо – почти прошелестела, а не проговорила. – Про мужчину, который изменил своей жене.

Виктор с трудом удержался от удивлённого возгласа.

– Да… хочу, – продолжала между тем Ира. – Он любил жену. Ну, по крайней мере, он так думает на момент измены и после неё тоже. Но зачем-то пошёл налево. И я хочу понять… Мне ведь нужно описать это в книге. А как, если я сама не понимаю? Так невозможно. Я должна понимать героя. Я могу быть с ним не согласна, но понимать обязана. А я не понимаю.

Виктор сглотнул. Умел бы молиться, попросил бы сейчас сил у Господа – осознавал, что разговор будет сложным. Очень.

– Что именно ты не понимаешь? – спросил он слегка сипло – в горле першило. Да и в целом во рту было как-то горько… А в груди – горячо.

– Я не понимаю, как можно разрушать, любя. Вот мой герой думает, что любит жену. Но разве, когда любишь, не стремишься к сохранению того, что имеешь? Ведь любовь – это в первую очередь созидание. Не разрушение. Если действительно любишь, разве можно пойти на измену? Она же – разрушение. А значит, нелюбовь. Разве не так, Витя?

Горбовский грустно улыбнулся. Ох, Ира, Ира… Он верил ей – наверняка про книгу и героя она не придумала, действительно есть такая задумка. Но на самом деле, конечно, Ире хотелось понять не героя, а его, Виктора.

И пусть это было в завуалированной форме, всё равно – он оценил.

Теперь нужно найти слова. Не чтобы оправдаться, а чтобы объяснить…

– То, что ты говоришь, работает, только если принимать во внимание одно-единственное чувство – к своему партнёру. К жене или к мужу, – медленно заговорил Горбовский, стараясь тщательно взвешивать каждое произнесённое слово. – Однако в жизни кроме этой самой любви к партнёру мы можем чувствовать много всего ещё. Например, желание попробовать новое. Или тоже любовь, но к себе, – ту самую, которую называют эгоизмом. Можно ли говорить о том, что не было чего-то одного, если в конечном итоге перевешивает второе и третье? Я считаю, что нет, но тут каждый волен решать для себя, что для него правдиво. И скорее всего, если ты попытаешься объяснить поступки героя в своей истории, это объяснение примет не каждый читатель.

– Это неважно, – почти прошептала Ира. – Всем не угодишь, ты и сам знаешь. Главное, что я должна понимать… и принимать, наверное, тоже.