Анна Шнайдер – Максималист (страница 19)
– Не волнуйся, я неглубоко… Больно не будет…
Больно и правда не было. Наоборот – безумно приятно. Макс нашёл там какую-то точку и начал массировать её в такт движениям своего члена внутри меня, и это оказалось так… сладко…
Внизу живота скручивался тугой горячий узел, и с каждым толчком Юрьевский словно развязывал этот узел. Тонкой нитью по моему телу скользило наслаждение, и я не вынесла – закричала, чувствуя, как сжимаются мышцы вокруг его члена и пальца. В глазах засверкали звёзды, в ушах зашумело…
Кажется, я умираю. Или уже умерла.
Но Максу всё было мало. Он перевернул меня на спину и вновь ворвался в моё лоно, одной рукой упираясь в кровать, а другой изо всех сил сжимая грудь. До боли, до кругов в глазах…
– Я… не могу… – простонала жалобно, содрогаясь в очередном оргазме.
– Можешь, – сказал Юрьевский хриплым, как после перенесённой простуды, голосом. – Сейчас, детка, потерпи… Я уже почти…
Внутри меня всё горело, когда Макс в последний раз буквально проткнул меня, стиснул грудь – и обессиленно упал, трясясь, как в лихорадке.
Я подняла руки и осторожно погладила его по спине. Пальцами зарылась в волосы, перебирая каждую прядку, дотронулась до седой…
Он немедленно вышел из меня и откатился в сторону.
– Всё. До утра я не встану. Во всех смыслах этого слова, – простонал Юрьевский, закутался в одеяло, отвернулся от меня и почти сразу задышал глубоко и спокойно, как все спящие люди.
Я тихонько вытерла мокрые бёдра бумажными платочками, подползла к Максу и обняла его одной рукой. Улыбнулась, когда он ничего не сказал по этому поводу – значит, и правда спит.
Спи, спи. А я буду тебя обнимать. И нюхать.
Пусть хотя бы во сне у нас с тобой всё будет хорошо и правильно…
20
Мне приснилась мама.
За те семь лет, что прошли с гибели родителей, она снилась мне всего раза два – в первый год, который был для меня самым сложным.
Я увидела парк, покрытый инеем, заснеженный и стылый. Воздух казался безумно холодным, и солнца не было – небо белело, как обычно бывает в ноябре или марте.
Деревья чуть блестели от тонкого слоя инея, ветки, казавшиеся слепленными из снега, едва заметно качались на ветру.
Мама сидела на скамейке и вязала что-то длинными спицами. Я присмотрелась: это были пинетки.
Наверное, для Саши.
Скамейка тоже была заледенелой, и я забеспокоилась.
– Мам…
Она подняла голову, улыбнулась мне.
– Ты не сиди тут… Холодно же…
– Ничего, Светик.
Она всегда называла меня так… Светик, Светик-цветик, Светоцветик…
– Ничего. За зимой обязательно будет весна. Просто нужно подождать.
Я усмехнулась.
– И тогда зацветёт сухое миндальное дерево?
Мама, конечно, прекрасно помнила, откуда эта фраза. «Кентервильское привидение» – один из моих самых любимых детских мультиков.
– Обязательно зацветёт, Светик. Оно не цвело, потому что рядом с ним не было тёплой, доброй и солнечной души. А когда появляется солнце – лёд тает и всё цветёт…
Я хотела спросить у мамы что-то, но не успела – сон растворился. Я открыла глаза и увидела, что по-прежнему нахожусь в своей комнате, рядом на спине спит Юрьевский, а на улице идёт снег.
Пушистые, как тополиный пух, снежинки кружились в воздухе, танцевали, и когда я смотрела на них, мне почему-то было очень легко дышать.
Я села на постели, улыбнулась и вдруг вспомнила…
Сзади зашевелился Макс, и я спросила у него, не оборачиваясь:
– Сегодня пятнадцатое ноября, да?
– Да, – он зевнул. – А что?
– Просто. У моей мамы сегодня день рождения.
– А-а. Поедешь поздравлять? Или по телефону позвонишь?
– Нет. Я не могу её поздравить, как бы ни хотела. Они с папой погибли семь лет назад.
Юрьевский молчал. Не знаю, почему, но я вдруг начала рассказывать… мне очень хотелось рассказать ему. Именно ему…
– Ты, наверное, не помнишь. Тогда самолёт упал с нашими туристами, возвращавшимися из Турции. Там все погибли, не только мои родители. Сашка с тех пор боится летать. Ей тогда пятнадцать было, она ревела белугой… А я страшно не хотела, чтобы её у меня забрали. Сам понимаешь – мне двадцать лет было, последний курс института. Начала срочно работу искать, но без опыта никуда не брали. А потом пришла на собеседование в твою компанию, и проводил его сам Мишин. Он-то меня и взял, не знаю уж, почему. Перспективу какую-то увидел… Я поэтому до сих пор считаю себя ему обязанной и берусь за любой заказ.
Макс опять зашевелился, сел рядом со мной. Я повернулась к нему лицом и улыбнулась, увидев, как внимательно он слушает.
И поймала себя на мысли, что мне очень нравятся его губы…
– Ты тоже боишься летать? – спросил он тихо, и я покачала головой.
– Нет. Знаешь… Я только в прошлую пятницу вдруг поняла, что Саша так и не выросла. Мне уже не двадцать, а двадцать семь, я совсем другой человек. А сестра так и осталась глупой пятнадцатилетней девочкой, эгоисткой до мозга костей. И отчасти в этом виновата я.
– Глупости.
– Это не глупости, просто факт. Я ведь не говорю, что виновата целиком и полностью… Но отчасти – да. Слишком дрожала над ней, берегла от всего. Нельзя было так… Как она жить дальше будет?
– Прекрасно будет жить. Всё для себя – отличная философия. Очень удобная. А тебе её жалко? Даже после того, что она сделала?
– Да. Даже после этого…
– Добрая ты, Света, – Макс хмыкнул. – А…
Но договорить он не успел. У меня вдруг пронзительно и противно зазвонил телефон.
Я вскочила с постели, совершенно забыв про наготу, на секунду смутилась – но тут же решила, что смущаться поздно, и решительно направилась к столу, на котором лежал мой телефон.
Звонил Андрей. Мелькнула глупая и малодушная мысль сбросить звонок, но…
Светка, может, хватит прятаться, а?
– Алло.
– Привет. Я… не разбудил тебя?
– Нет. Я уже проснулась, но пока валяюсь. Что ты хотел?
– Я не очень этого хочу, Свет. Скорее, этого хочешь ты… и Саша.
– О чём ты?
– О разводе.
– А, – я усмехнулась. – Действительно, я помню такое волшебное слово. Ну-ну, и что там насчёт развода?
– Предлагаю в понедельник сходить в ЗАГС.