Анна Сешт – Сердце демона (страница 58)
– Совершенно точно, – подтвердил Брэмстон, подцепляя ломтик сыра с травами с блюда, которое жрец как раз отставлял в сторону.
Альяз молчал, но его явно тоже переполняло любопытство. Только трое
Наконец Фельдар, Эймер и Тианера вернулись, внося в трапезную долгожданные подарки.
– Самое главное наше желание помимо твоего счастья – это твоя безопасность, – сказал дворф. – Возможно, мы не всегда сумеем защитить тебя в твоих путешествиях, так что придётся позаботиться об этом заранее.
– И, конечно, о том, чтобы ты сама могла за себя постоять, – добавила Нера.
На расчищенной Раштау части стола они один за другим выкладывали элементы кожаного доспеха. О, и что это был за доспех! Такую искусную работу Аштирре доводилось видеть только в оружейной мастерской самого Фельдара. Наплечники, наручи и ремни были украшены золотистым узором, прекрасным и дополняющим каждый элемент. Сама броня повторяла формой доспехи имперских воинов, только в данном случае в более изящном варианте. По нагруднику шло оплечье, стилизованное под ритуальные украшения рэмейских жрецов.
Последним Нера выложила свой подарок – хлыст, форма которого повторяла знаменитый хлыст Раштау, но сделанный по руке Аштирры. Её новое оружие, с которым ей предстояло исследовать гробницы, возвращать утерянные артефакты и знания.
Жрица рассматривала каждую деталь, гладила крепкую кожу доспеха и узор зачарованных элементов, будто вплавленных в общую форму. Сжимала чуть шершавую рукоять хлыста, ложившуюся в её ладонь как родная. И не верилось, что вся эта красота, созданная с такой любовью, – для неё одной.
Бессвязно она благодарила дядюшку Фельдара и обеих своих тётушек, крепко обнимая, не в силах выразить всё, что было у неё на душе. А когда они снова вернулись за стол, Раштау чуть кивнул Брэмстону, и тот заиграл.
Аштирра замерла, вспоминая даже не ночь на стене, а тот самый первый раз, когда услышала его глубокий голос, созданный не для развлечения толпы, а для того, чтобы исполнять древние баллады и ткать легенды. Оживлять минувшие эпохи и сохранять для живых память о давно ушедших.
И так же, как в тот самый первый раз, в глазах защипало от непрошеных слёз. О да, он закончил свою балладу, как обещал, – ко дню торжества Аштирры. Балладу о Кадмейре и Адрасте, но не только о них. О тех, кто нашёл тайну, отвоевал её у врага, даже у само́й вечности, пусть цена и была высока. О тех, кто пал, защищая, и о тех, кто выжил, чтобы помнить. А ещё – о ней, об Аштирре, с которой Брэмстон разделил чудо, когда стоял рука об руку в древней гробнице, глядя в лицо легенды.
И в эти мгновения пустота отступила, а сама Аштирра почувствовала себя живой и настоящей, сохранённая в его строках и нотах.
Над водой стелилась предрассветная дымка, и прохладный воздух казался матовым, осязаемым. Ветер шептался в ветвях храмовой рощи в тишине, которая вот-вот наполнится птичьим гомоном. Аштирра любила это время, границу между мистичной ночью и оживающим днём, хотя сами ночи в пустыне любила ещё больше. Это была стихия лунной Богини, набрасывавшей на мир свою вуаль. С восходом Солнечной Ладьи не остаётся места секретам и все детали предстают в своём прекрасном или отвратительном обличье как на ладони.
Она хотела ещё немного задержаться на пороге тайны. При свете дня ей могло и не хватить решимости.
– О чём отец говорил с тобой? – спросила Аштирра, останавливаясь у самой кромки воды. – Хотя я, кажется, и так знаю.
Брэмстон чуть сжал её руку в своей.
– И что ты сказал ему? – она повернула голову. Косы рассыпались по спине, и золотые бусины мелодично звякнули.
– Сказал то, что думаю. Что никогда не обижу тебя. Не сделаю ничего, что не было бы тебе желанно.
Под таким его взглядом, пристальным, неотрывным, ей почему-то становилось немного не по себе. Всё в нём было знакомо, и вместе с тем сейчас словно было нечто совсем иное. Голос, неизменно её завораживающий. Серо-зелёные глаза, всегда искрившиеся насмешливостью, но сейчас очень серьёзные. Точёные губы, вкус которых она уже знала и особенно любила целовать его, когда он улыбался. Длинные каштановые волосы, собранные в небрежный хвост. Рука сама собой потянулась убрать упавшие на лицо пряди, задержалась, касаясь щеки.
Аштирра невольно опустила взгляд, когда он сглотнул. Шнуровка тёмно-синей рубахи, расшитой золотой нитью, была как всегда ослаблена, и на груди тускло поблёскивал чеканный медальон – тот самый, который она тоже успела поносить. Жрица повела кончиком пальца к ключицам, подцепила когтем тяжёлую цепь, едва касаясь кожи. Любоваться им так, не глядя в глаза, было проще.
Она мечтала об этом рэмеи с тех пор, как была девчонкой, – сейчас-то уже можно было не притворяться ни перед самой собой, ни перед ним. Хвост чуть подёргивался от волнения, от осознания его близости и их уединения.
– Я так люблю твои песни. Люблю, просто когда ты рядом. И…
Как было объяснить ему, что с ним она чувствовала себя живой и настоящей? Что пустота, похитившая её в те растянутые в вечность несколько мгновений после Посвящения, и необъяснимый ужас перед собственным небытием отступали?.. Кажется, что-то из этого она всё же произнесла вслух и будто со стороны услышала собственный голос:
– Всё наше мировоззрение построено на вечности и бесконечности жизни, на циклах возрождения и непременном посмертии. Мы рождаемся и уже знаем, что это не впервые, а когда завершится – то завершится не навсегда. Но тогда я просто…
Брэмстон обнял её, пряча в кольце своих рук от всех её страхов. Прижавшись щекой к его груди, Аштирра чувствовала биение сердца, надёжное, успокаивающее, заземляющее.
– Я с тобой, – просто сказал он, но в этих простых словах, в их искренности было заключено всё, чего ей так не хватало.
– И этого достаточно, – девушка решительно вскинула голову, с вызовом встречая его взгляд. – Стань моим жрецом Золотой.
– Что? – мягко переспросил Брэмстон, неотрывно глядя на неё, не выпуская из рук.
– Разве не помнишь? Была такая традиция в Таур-Дуат, не только в императорской семье, во многих вельможных родах. Когда юноши и девушки отправлялись в храм Золотой Хэру-Хаэйат на обучение Её искусству… Я хочу, чтобы
Брэмстон тихо рассмеялся, но, когда Аштирра попыталась возмущённо отстраниться, не выпустил её.
– Нет.
Отказ кольнул больнее, чем она ожидала. Точнее, она вообще не ожидала, что менестрель может отказаться. Разве он не желал того же?
– Ты ведь говорил, что после Посвящения всё будет как… – шёпотом начала она.
Брэмстон не дал договорить – приложил пальцы к её губам, нежно очерчивая.
– Я не хочу быть твоим жрецом. Потому что, согласно той же традиции, после обучения нужно было расстаться и забыть. А я не хочу ни забывать, ни быть забытым, – он обезоруживающе улыбнулся. – Если не возражаешь, я бы предпочёл задержаться подольше, чем на несколько ночей.
От его поцелуя, сладостного и смелого, перехватило дыхание. Собственный внутренний огонь опалял, едва сдерживаемый в плену тела. Каждая струнка её существа тянулась навстречу его касаниям, пока ещё деликатным. Слишком деликатным.
Вспомнив кое-что, Аштирра улыбнулась сквозь поцелуй, отстранилась, отступая к воде.
– Если ты ещё в меня не влюбился, то сейчас уже точно не устоишь, – девушка лукаво улыбнулась, повторив его собственные слова, расстегнула узорную брошь на плаще, и тот упал к её ногам. Предрассветная прохлада окутала её, проникая под тонкую ткань платья, но не унимая пламя под кожей.
Ах, какой у него был взгляд – ей даже хотелось продлить эти мгновения подольше ради томительной недосягаемости, несмотря на собственное нетерпение. Подняв руку так, что рукав опал жемчужным крылом, жрица медленно разомкнула один из золотых браслетов, но не успела снять. Сделав шаг, Брэмстон нежно перехватил её предплечье, сам снял украшение и коснулся губами чувствительного запястья. То же самое он повторил и с другим браслетом, аккуратно сложил их поверх плаща, поднялся, удерживая её взгляд. Отступать было некуда – прямо за ней простиралась водная гладь. И он стоял совсем близко, родной и в то же время незнакомый в этом новом качестве. В его глазах не было смертоносного золота её видений – только мягкая глубина, похожая на воды священного озера.
Заворожённая, Аштирра чуть вздрогнула от лёгкого прикосновения к шее – отведя волну её волос, Брэмстон разомкнул тяжёлое ожерелье. Без своих ритуальных украшений она чувствовала себя почти нагой, но не слабой, не уязвимой. В его глазах и в каждом из его касаний Аштирра была богиней, воплощённой мечтой, и ощущала себя именно так. То была удивительная хрупкая власть над чувствами и желаниями прекрасного мужчины, который никогда бы ей не навредил, с которым она могла
Ожерелье последовало за браслетами. Но теперь, когда Брэмстон снова поднялся, всё так же удерживая её взгляд, жрица ощутила лёгкое прикосновение, скользящее, едва ощутимое и дразнящее. Невесомое, как ткань на коже. Он провёл вверх по её бёдрам и обнял за талию, впервые позволяя себе обвить её ногу хвостом, нежно и деликатно. Аштирра робко повторила его жест, просто чтобы быть ближе к нему. А потом, решившись, первая протянула руку, коснулась основания его рогов.