Анна Сешт – Берег Живых. Выбор богов. Книга первая (страница 63)
Император опустил руку и приложил ладонь к его сердцу – живому, бьющемуся.
– Я узнал всё, что только мог узнать о подобном, прочёл всё, что мог прочесть, чтобы понять, – сказал Секенэф. – О чудодейственном целительстве. О тёмном колдовстве, поднимавшем тела, заключавшем ушедший на Западный Берег дух в оковы умершей плоти. Но теперь я вижу, что твоя жизнь – ни то и ни другое. Это – дар Богов, подчиняющийся иным законам, превосходящим то, что нам привычно. Я ведь помню, – в его голосе отразилась нежность, память болезненная и сладостная, – как жрицы извлекли тебя из благословенного лона твоей матери; как в тот день впервые держал тебя в объятиях – помню так ясно, словно это было вчера… Наша воплощённая радость, любовь, и надежда… Ты рос на моих глазах, и на моих глазах твоё тело наполнялось силой. Не-е-ет, это более не та форма, которая мне так хорошо известна… и вместе с тем всё так же, наша плоть и кровь, хоть держат её теперь и другие, непостижимые нити, – он окинул Хэфера взглядом, в котором не было неприятия – только удивление. – Дыхание Ануи оплетает тебя так тесно, словно твоё тело очищено бальзамировщиками и готово к погребению.
Таким царевича увидел маг, напавший на него в пустыне, – оплетённым дыханием Ануи. Маг, который грозился распустить слухи о том, что Хэфер был мертвецом, оживлённым запретным искусством. Эти слухи ведь дошли и до отца.
Почувствовав, как царевич напрягся, Секенэф снова успокаивающе сжал его руку.
– Да, ты несёшь с собой дыхание Западного Берега… и притом принадлежишь Восточному. Нам… о многом нужно поговорить. О том, что за Силы ведут тебя теперь. О том, что за цели видит твой взгляд. Но знай: что бы ты ни поведал мне сегодня – я вижу и принимаю тебя. И ничто не заставит моё сердце отвернуться от тебя, мой Хэфер.
Царевич склонил голову в безмолвной благодарности.
– Подай мне мою суму, сын, – велел Император. – Я принёс то, что должно вернуться к тебе.
Хэфер подчинился. Секенэф извлёк из сумы свёрток, а когда развернул полотно – царевич увидел то, что увидеть уже не ожидал: золотую диадему со змеедемоном-защитником, выкованную по его мерке, когда он только был объявлен наследником трона, ритуальные браслеты, ожерелье и кольца, именной перстень, который он тоже оставил в столице. Он никогда не брал эти амулеты на охоту… возможно, зря…
Царевич коснулся ладонью предметов таких родных и вместе с тем словно принадлежащих уже другой жизни. Сине-золотой перстень скользнул на его палец словно сам по себе. Секенэф чуть улыбнулся.
– Хопеш с твоим серехом я тоже привёз.
– Ты сохранил всё это… – Хэфер поднял взгляд, растроганный.
– Я отказывался хоронить тебя всё это время. Расскажи же мне, как всё было!
Царевич повёл рассказ – о безвременье, о золотой богине, что нашла его среди теней и вернула, о храме Ануи и верных жрецах, о посвящении в песках и о своей невероятной трансформации, о предательстве Ануират… и о смерти, распахнувшей крылья над Тэрой. Ничего он не утаил от своего отца и Владыки, хоть и не всё возможно было передать словами.
Секенэф внимал не только его голосу, но и тому, что крылось за узором слов. В ходе рассказа Император ни о чём не спрашивал, лишь смотрел вглубь него, точно мог видеть события взглядом Хэфера, точно мог разделить сердцем чувства.
Царевич старался излагать спокойно, без лишних эмоций, но под конец страх за Тэру выдал его, сдавил горло, и голос дрогнул.
– Спаси её, прошу… – выдохнул он и простёрся ниц, взывая уже не к отцу – к Владыке, воплощавшему Силу Ваэссира.
Тишина шелестела осколками всего сказанного. Император долго молчал, взвешивал. А возможно, решение было принято ещё задолго до этой встречи…
Наконец Хэфер почувствовал, как горячая ладонь отца коснулась его волос, успокаивая, почти благословляя. Но когда Секенэф взял его за плечо, заставляя распрямиться, в золотых глазах были печаль и строгость, некая обречённая решимость, которую царевич боялся разгадать. Мольбы умерли на губах, не успев родиться.
– Покажи мне эту женщину.
Старейшины встретили Владыку в храме со всеми почестями. Был уже глубокий вечер, но они ждали. Ни словом, ни жестом Император не показал,
Он не сомневался, что действия Ануират не останутся без ответа, но сейчас ему было безразлично. Только Тэра имела значение. И даже та часть его, где обреталось притихшее пламя, не нашёптывала о мести и каре – только о ней, о той, кого он должен был сохранить
Двое Живых Клинков вошли в небольшой зал, ставший прибежищем Хэферу и Тэре, первыми – убеждались, что их Владыке ничто не грозило. Хэфер проскользнул за ними – слишком желал удостовериться, что с Тэрой всё было хорошо. Ничего не изменилось – она так и не пришла в себя, лежала на циновках прекрасная… и почти мёртвая, в окружении нескольких священных псов.
Сехир, охранявший бесчувственную жрицу, растерянно замер, во все глаза глядя на Живых Клинков – на тех, одним из которых ему еще недавно предстояло стать. Потом, опомнившись, он преклонил колени, приветствуя Императора, вошедшего следом.
– Стало быть, ты и есть тот защитник, – произнёс Владыка. – Особая судьба уготована тебе, Первый из будущих Восьми. Я благодарю тебя, Сехир, сын Бернибы и Анхэфа. И твоя община должна благодарить тебя за то, что не познает мой гнев в полной мере.
Сехир лишь ещё глубже склонил голову. Берниба, стоявшая на пороге, побледнела. Но когда она попыталась войти, попыталась обратиться к Владыке, тот не глядя приподнял ладонь, и Живые Клинки преградили ей путь. По жесту Императора Ануират учтиво выпроводили Сехира за дверь и закрыли её за собой, оставляя в зале лишь Секенэфа, Хэфера, Тэру и притихших псов. Царевич понимал: пока Владыка не прикажет, сюда не смогут войти даже старейшины.
Он смотрел на отца, инстинктивно заслоняя собой жрицу. По лицу Императора нельзя было прочитать эмоций, и даже Хэфер не знал сейчас, чего ждать, хотя лучше, чем он сам, отца знал разве что только дядюшка Хатепер.
– Ты вверяешь мне себя, но не её, – Владыка нахмурился. – Зачем тогда просил моей помощи?
– Только не навреди ей…
Секенэф шагнул вперёд, кивком велев ему отступить. Псы почтительно склонили головы. Хэфер подчинился, по-прежнему готовый ко всему. И пока взгляд Императора скользил по телу Тэры, ему казалось, что остановилось время и сама жизнь в нём замерла в ожидании.
– Безусловно, она прекрасна. Не телом даже, духом… Собачья царица, владычица чудес… избранница Ануи… – мягко проговорил Император, и на его лице отразилась искренняя печаль. – Время почти истекло, Хэфер. Страж Порога ждёт её.
– Отец…
– Подожди. Выслушай, что я должен сказать тебе.
Он посмотрел на царевича тяжело, словно готовился произнести приговор. Хэфер сжал кулаки так, что когти впились в ладони.
– Ты хочешь, чтобы я провёл ритуал крови, ввёл её в наш народ телом так, как она уже принадлежит ему душой. Но, Хэфер, ты знаешь сам, просто боишься признаться себе в этом знании: она не переживёт ритуал, и ваше нерождённое дитя – тоже. Удивительная воля держит её у Порога – воля её… и твоя. Я могу даровать ей только следующую жизнь как рэмеи. Это понимает и целительница, Берниба, – и потому не настаивает более на том, чтобы провести ритуал крови среди Ануират.
Что-то внутри Хэфера оборвалось. Он отказывался верить. Само его нутро выло раненым зверем, но не было слёз, как не было и простого осознания действительности. Не было даже ярости пламени – оно лишь слабо тлело внутри, обессиленное.
Всего, что происходило сейчас, просто не могло быть.
Секенэф сел рядом с Тэрой, коснулся её руки. Его взгляд был обращён в глубину.
– Ты любишь её, Хэфер, и она любит тебя больше, чем саму себя. Не всё так просто… Хатепер говорил с Минкерру, Первым из бальзамировщиков, – говорил о таинствах преодоления Порога и природе связи, протянувшейся между жрецом Ануи и тем, кого этот жрец вернул. «На что она будет похожа? – хотели мы знать. – Как будет звучать для них обоих?» И Минкерру ответил, что доподлинно не скажет никто. И всё же он был прав, – Император поднял взгляд на сына. – Звучание связи входит в резонанс с целью воскрешения. Цель подменяет собой жизнь. Струна связи может звучать как кошмар, от которого ты не можешь очнуться, – если бы тебя вернул к жизни колдун, жаждавший получить твои тайны даже с Западного Берега. Но твоя жрица полюбила тебя. И ваша связь звучит как нежная любовь, без которой ты как без воздуха. Хэфер Эмхет, – он выпустил руку Тэры, поднялся. – То, что ты испытываешь к этой женщине, возможно, лишь сон, последствие чуда твоего воскрешения, отражение её собственных чувств. Подумай об этом.
Хэфер покачал головой и с горечью усмехнулся.
– О вас с матерью говорили многое. Говорили, что ты сделал её царицей только лишь потому, что она очаровала тебя искусством Золотой, потому что была первой, кто разделил с тобой ложе.
От пощёчины клацнули зубы, но он выдержал гневный взгляд Владыки и договорил:
– Разве то, что говорили о вас другие, меняло саму суть ваших чувств?.. Чары Золотой… искусство воскрешения… Тэра – моя жизнь. Как и моя мать была жизнью для тебя, и после её ухода солнечная ладья зашла для тебя навсегда.