Анна Сешт – Берег Живых. Наследники Императора (страница 58)

Это было традицией древней и необходимой. Во избежание смуты и недопониманий те рэмеи, в ком проявлялись фамильные черты Эмхет, обычно проходили через подобный ритуал ещё в детстве, когда у них только прорезались рога. Таким образом, для общества они отделяли себя от правящей семьи. Это касалось не только бастардов, но и представителей знатных родов, в числе предков которых был кто-то из рода Ваэссира. В случаях, когда представитель побочной ветви должен был занять трон, проводился другой ритуал – край рога надставлялся освящённым золотом.

– Твоя кровь оставляет это право за тобой, – покачала головой царица. – У нашей семьи много врагов, особенно сейчас. Прошу, не рискуй собой.

Она была права: когда прерывалась прямая ветвь правителей, чтобы династия не угасла, Таэху, хранители памяти, призывали кого-то из ветвей побочных – тех, в ком кровь Ваэссира всё ещё проявлялась и была сильна. Хатепер же оставался представителем прямой ветви. Если бы не стало ни Секенэфа, ни его детей, взгляды подданных обратились бы, прежде всего, к нему.

– Спасибо тебе за заботу, Амахисат, – искренне ответил он. – В любом случае, сейчас мы должны выждать.

Про себя Великий Управитель в очередной раз отметил очевидное: при всём уважении к нему, царица видела в нём угрозу для перспективы власти своего сына, тем более теперь, когда не стало Хэфера. Об этом дипломат не забывал ни на минуту. Амахисат была слишком амбициозна, чтобы понять, что он уже располагал всей той властью, которая была ему нужна и которая была ему по силам. Но главное, что это понимал его брат… а когда-то – ещё и Хэфер. С грустью Хатепер подумал о том, станет ли царица настраивать против него младшего из его племянников. Он любил детей Секенэфа как своих и за годы общения с ними заслужил их доверие. Но ограничить влияние на Ренэфа его матери, пожалуй, никому не было под силу. Хатепер должен был попытаться, должен был выстроить с юным царевичем дружбу крепкую и гармоничную, особенно в свете грядущих перемен. Но многое, очень многое зависело от того, что произойдёт в Лебайе…

Вернувшись к теме дальнейшего плана, связанного с Лебайей, они обсудили оставшиеся детали, после чего Амахисат покинула кабинет Владыки. Она давно уже не задерживалась рядом с ним дольше, чем требовали дела. Хатеперу тоже пора было уходить – сегодня ему предстояли несколько важных встреч с вельможами и торговцами. Но он чувствовал, что должен остаться рядом с братом ещё на некоторое время, чтобы поддержать его.

Секенэф придвинул к себе карту Лебайи и задумчиво разгладил её ладонью.

– Со дня на день вернётся Анирет, – тихо сказал дипломат. – Её общество приносит тебе радость. А ей очень нужна твоя мудрость.

– Да… многое предстоит сделать. Для начала каменоломни в верховьях Апет, где добывают песчаник для императорских гробниц. Закрытые мастерские жрецов Великого Зодчего. Таинства смерти претворяются в таинства жизни… претворяются… – голос Императора дрогнул.

Он склонил голову и замолчал.

Хатепер почувствовал острый укол сочувствия. Строительство гробницы Хэфера близилось к завершению, но ещё ни разу Секенэф не нашёл в себе силы войти туда, чтобы посмотреть, как идут работы.

– Моя опора… я научил его, он был почти готов… Боги, как же мне не хватает его… моего прекрасного сына, сокровища нашей любви…

Дипломат поднялся, обошёл стол и положил ладонь на плечо брата.

– Ты не один, Секенэф. И пусть никто не может встать рядом с тобой по-настоящему, ты не один.

– Ты знаешь, как сильно я устал. Ты чувствуешь это, как никто другой… и тебе страшно.

– Не скрою, страшно, – признал Хатепер. – Ты – наш последний рубеж, и некому занять твоё место. Но ты знаешь, вся моя сила, всё, что я умею, – всегда в твоём распоряжении, брат.

Секенэф устало сжал его ладонь в знак благодарности.

– Я знаю, брат. Не бойся… я всё ещё сумею подняться на войну, если до того дойдёт, пусть это даже станет последним моим деянием во славу Таур-Дуат и рэмейского народа.

От этих слов и того, что стояло за ними, страх, поселившийся в душе старшего царевича, немного отступил.

– Мы не допустим войны.

– Я не могу перестать думать… что если всё зря? – Император поднял на него потускневший взгляд. – Что если мы зря ищем там, и люди действительно не знают.

– Мои верные и даже те, кто верен царице, ищут неустанно до сих пор. И даже если мы не найдём останки… гробница скоро будет закончена. Жрецы Великого Зодчего воссоздадут его форму, а наша память не позволит ему кануть в забвение.

– Ни один самый искусный жрец не сумеет вдохнуть в статую душу моего сына, Хатепер. Он потерян для меня и для нашего рода… и мысль об этом изнуряет и гонит меня, как пламенный хлыст Сатеха…

– Видят Боги, он не заслужил забвения, а Их Закон справедлив, – тихо ответил дипломат.

Про себя же Хатепер в очередной раз взмолился Ануи и Ваэссиру, покровителю их рода, чтобы Хэфер всё же нашёл путь к Водам Перерождения… и чтобы источник внутренней Силы Владыки Секенэфа не иссяк.

Хэфер не мог перестать думать о тринадцати солдатах, погибших в Лебайе, и о том, сколько погибнет ещё, если он ничего не сделает. Он позволил себе смириться, успокоиться, прислушаться к речам ставших ему близкими жрецов из общины. Но как посмел он забыться в покое некрополей… и в упоительном обществе своей жрицы, когда его народу угрожала беда, когда его отец, наверное, сходил с ума от горя?! Эти мысли разрывали сознание царевича. За неимением лучшего выхода в дни ожидания призыва от Перкау он загонял себя изнуряющими тренировками, за которые приходилось платить болью и опустошающей усталостью. Упрямо он гнал себя вперёд, хотя и знал, что всё равно не сможет ускорить восстановление. Год или никогда – таков был вердикт Перкау. Разве мог он уместить целый год в несколько дней? Или он так и останется калекой, никогда не сможет подняться на битву… Ведь именно об этом даже Перкау говорил с осторожностью, а другие и вовсе не решались сказать честно. Но пребывать в бездействии Хэфер больше был не в состоянии. Должен был существовать какой-то способ разрешить это, пусть даже из тех, к которым в обычное время не решишься прибегнуть…

Только присутствие жрицы помогало ему не поддаться накатившему снова отчаянию. Каким-то неведомым образом она по-прежнему вливала в него силу. Её взгляд, невидимый, но неизменно ощущаемый, вдыхал в него надежду и стремление. Хэферу пришлось признать, что здесь, в храме смерти, с телом, восстановленном бальзамировщиками, он всё же жил полнее, чем когда-либо… потому что она была здесь. И хотя в эти дни они говорили совсем мало, он бережно хранил в сердце все их беседы о земном и о божественном, всё то, что они успели разделить друг с другом. За время его пребывания здесь они успели стать друг другу истинными друзьями. Мало кто за всю жизнь Хэфера был ему ближе. Его восхищал живой ум жрицы, так странно сочетавшийся с тем, что о многих аспектах привычной для него жизни она сама, жившая в уединении общины, не знала совсем ничего. Ей чужды были интриги, она не понимала политики, и даже самая суть отношений в столице и при дворе ускользала от неё. Она жадно слушала истории о его путешествиях, а он с удовольствием рассказывал ей обо всём, что видел и успел узнать. Не менее жадно сам он слушал её рассказы о таинствах ритуалов, о шёпоте древних мёртвых, разделявших свою мудрость с живыми, о путешествиях души к незримому, о горизонтах, недоступных привычному взору, о благословенном присутствии Божества, связанного с каждым из своих жрецов настолько, что Его голос был слышен и ощутим. О, с какой величайшей любовью она говорила об Ануи Страже Порога – не только с почтением и безграничным уважением, но с нежностью и обожанием и без всякого страха! Её жизнь была тесно переплетена с течениями Его энергии. Хранитель Вод Перерождения был для её души светочем, и рассказывать о Нём, о том, как она познавала Его бесконечную мудрость, жрица могла часами. Как Эмхет, Хэфер был одним из жрецов Ваэссира и понимал, что стояло за священным понятием служения. Он мог обсудить это со жрицей не просто в теории, но как нечто испытанное им самим. Он знал, что означало чувствовать поступь и дыхание Богов, и жизнь, заключённую в глубинах земли, и каково было видеть отражение далёких планов бытия на привычном им плане земном. Он не просто изучал в свитках – он видел, знал, что планы связаны неразрывно в единую ткань судьбы, влияющие друг на друга, перетекающие друг в друга. Ваэссир раскрыл ему часть божественного промысла посредством множества глубоких медитаций и ритуалов, необходимых на пути обучения наследника трона. Но его жрица стояла ещё дальше от земного, ещё ближе к божественному, и потому в её речах для него было заключено особенное волшебство и особенная притягательная мудрость.

Несмотря на эту мудрость, в ней осталась пылкость, свойственная юности, которая сквозила в некоторых её рассуждениях. Впрочем, для царевича уже не имело значения, сколько ей было лет, и как она выглядела, потому что, даже не видя её, рядом с ней он чувствовал благословенное дыхание Золотой Богини.

Иногда Хэфер сам пугался того, как сильно стал зависеть от их бесед, как глубоко поражало его гармоничное переплетение их мыслей, высказанных и невысказанных. Неужели возможно было столь полное понимание? А что если правду говорили в народе? Служители Ануи противостояли осквернителям гробниц, но они и сами умели возвращать живую силу в мёртвые тела – иначе как бы они противостояли мастерам запретного искусства? И что если его оживление было не чудом, а тёмным колдовством, и потому теперь он так сильно зависел от той, что призвала его из теней Западного Берега?..