Анна Семироль – Азиль (страница 60)
Жиль открывает глаза, встряхивает головой, отгоняя сон. Прислушивается: за дверью слышатся торопливые шаги множества ног, приглушённые голоса, возня. Он хмурится, поднимается с пола, разминая затекшие руки и ноги. Снаружи кто-то долбит по двери, требует открыть. Жиль молчит, тревога охватывает его всё сильнее. В коридорах происходит что-то непривычное. Полиция с обыском? Неужели набрались наглости и нагрянули сюда? Так вроде у Сириля с властями договор… Жиль торопливо оглядывает комнату. Пусто. Спрятаться негде, обороняться нечем. Он забивается в угол, который не просматривается от входа, и старается дышать как можно тише. Вовремя: за дверью гремит связка ключей, кто-то колупает замок, и секунды спустя в комнату врываются люди.
Трое мужчин с закрывающими нижнюю половину лиц шарфами и косынками, двое вооружены обрезками труб, у одного в левой руке тесак. У Жиля мгновенно пересыхает во рту. Он шарит взглядом по лицам и одежде троицы. Уличные банды? Нет, не они, у тех всегда есть отличительные признаки, будь то нашивка на одежде или особые причёски. У этих нет ничего, что выделяло бы их из толпы. И уж точно это не люди Сириля.
Мальчишку вытаскивают из угла, швыряют на пол. Жиль не сопротивляется, только пытается прикрыть голову руками. Покорность не спасает: его несколько раз от души пинают, заставляют подняться, схватив за волосы, и волокут в коридор. Там мальчишка спотыкается обо что-то большое, податливое, теряет равновесие и прежде, чем его снова вздёргивают на ноги, успевает увидеть распростёртое поперёк коридора тело охранника с пробитым виском. «Liberté»[16], – пишет на стене седой мужчина с полузакрытым алой косынкой лицом. Свобода, успевает подумать Жиль, но при чём тут свобода? В Азиле каждый себе хозяин, зачем здесь это слово?
Его гонят дальше, мимо распахнутых настежь дверей, мимо комнат, из которых слышится возня, приглушённые крики. «Кто эти люди? – с ужасом думает Жиль. – Что происходит?» Тот, кто конвоирует Жиля, выталкивает его на лестничную клетку, ударом между лопаток направляет по ступенькам вверх, ведёт мимо наспех намалёванных «liberté» и «libre»[17]. Отец Ксавье как-то сказал, что когда эти слова появляются на улицах, они не предвещают ничего хорошего.
«Люди, которые пишут о свободе на стенах, искажают её смысл, – говорил он. – Слова превращаются в маску, за которой скрываются мерзкие дела».
Снова коридоры. В воздухе стоит запах крови. Обычно на этом этаже оживлённо – здесь Сириль всегда принимает гостей, а сменяющие друг друга охранники играют в карты в комнате отдыха. Теперь здесь гнетущая тишина. Жиля охватывает ужас. «Сейчас будет поворот налево, четвёртая дверь. Если мы туда, а дальше через переход на этаж вверх… нет, только не туда! Нет!»
Мальчишка поскальзывается на чём-то разлитом по полу, дёргается, получает очередной болезненный тычок в спину.
– Рыпнешься ещё раз – разобью башку об стену и не посмотрю, что пацан, – рявкает его конвоир.
«Почему меня не убили? – мечется сумасшедшая мысль. – Почему?»
На узком мосту, переброшенном через обрушенные бетонные блоки, который тут все называют просто переходом, Жиль закрывает глаза. Его охватывает апатия и слабость, ноги двигаются с трудом.
– Смотри, куда прёшь! Перешагивай!
Ещё тело. И через пару шагов – ещё два. Жиль не вглядывается – нет никакого желания опознать в этих трупах кого-то из новых знакомых.
Возле двери, входить за которую Жилю было строго запрещено, стоят четверо со скрытыми под шейными платками лицами. Оживлённо переговариваются, посмеиваются.
– Трупы убрать не судьба? – напускается на них тот, кто ведёт Жиля. – Так и будут под ногами валяться?
– Не было приказа, – ворчит один из четвёрки. И кивает на Жиля: – Этот зачем?
– Разберёмся. Был заперт, не похоже, что это свита Сириля. И велено детей брать живыми.
– Давай его сюда.
Жиля отпускают, жестом велят повернуться и поднять руки. Он повинуется.
– Заходи. Медленно и спокойно. И будь вежлив, парень.
Переступая порог, Жиль старается смотреть вверх. Только не на пол. Слишком страшно. За бронированной дверью полутёмная маленькая комнатка, на стенах обои – старые, потёртые, но и они – небывалая роскошь для Третьего круга. Пыльная штора вместо двери, за ней – яркий свет. Когда глаза немного привыкают, Жиль видит у стены напротив стеллаж с книгами – огромный, во всю стену. В воздухе едва уловимо пахнет табаком: Сириль курит трубку, Жиль помнит это. И цепляется за этот слабый запах, не желая ощущать ничего другого.
– Ну ничего ж себе! – восклицает знакомый голос, заставляя Жиля повернуться.
У массивного стола стоит Рене Клермон с открытой книгой в руках и улыбается. Жиль борется с желанием оттолкнуть того, кто находится за его спиной, и бежать прочь очертя голову.
– Акеми, ты погляди, кто у нас, оказывается, на Сириля работает.
И только тут Жиль замечает сидящую в кресле у винтовой лестницы девушку. Лицо её закрыто ладонями, поперёк колен лежит металлический прут. Конец прута испачкан в чём-то тёмном. Поневоле взгляд Жиля опускается ниже. На потёртом ковре у ног Акеми лежит Сириль. На лице застыла гримаса боли, глаза широко распахнуты, пальцы рук сведены судорогой. Сириль мёртв, как и трое его телохранителей.
– Акеми! – Крик Клермона заставляет её вздрогнуть.
Она убирает руки от лица, и Жиль видит две тонкие дорожки от слёз на бледных щеках. И взгляд – опустошённый, равнодушный. Не на мир направлен – в себя.
За дверью гремят шаги по железному мостику, и в кабинет Сириля затаскивают упирающегося Дидье – по пояс голого, с громадным кровоподтёком под левым глазом и разбитым ртом.
– А вот и наследничек, – комментирует его появление коренастый лысеющий мужик, потрошащий ящики стола.
Дидье видит тело Сириля на полу, бледнеет, бросается к нему.
– Месье Сириль! Месье!.. – Голос срывается, мальчишка давится, зажимает себе рот.
– Шаман, этот стервец уложил пятерых, – сообщает тот, кто привёл Дидье.
– Хороший мальчик. Славный боец. Достойный сын своего отца, – чеканя каждое слово, произносит Рене, с интересом разглядывая мальчишку. – Дидье, мне нужны такие люди. Будешь на меня работать?
– Шаман, ты… – начинает коренастый.
– Тибо, заткнись! – обрывает его Клермон. И снова обращается к Дидье: – Ну?
Мальчишка молчит. Стоит на коленях над телом, протягивает руку, закрывает Сирилю глаза. На запястье Дидье откуда-то сверху падает тёмно-красная капля. Жиль поднимает голову и видит тонкую руку, свисающую со второго яруса. На руке – яркий браслет из ниток, Жиль запомнил его, когда мадам Элоди при знакомстве погладила его по голове.
Она пахла травами – как в Соборе, в комнатке, где отец Ксавье хранил лечебные растения. Жиль даже помнил некоторые из них. Розмарин, мята, ромашка, герань…
– Нет.
Жиль не сразу понимает, что это говорит Дидье. Слишком твёрдо для двенадцатилетнего мальчишки звучит это коротенькое слово.
– Подумай, – хмурится Клермон. – Правильный ответ не только сохранит тебе жизнь, но и…
– Нет!
Дидье встаёт, гордо расправляет плечи, сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Рене мрачно кивает, разводит руками.
– Шаман, ты это… – бурчит Тибо. – Не надо. Перебей ему руки или глаза лиши, но не тро…
Дидье бросается на Клермона, как распрямившаяся пружина, но тот отшвыривает его к ногам Жиля – как игрушку.
– Акеми. Дай сюда меч, – требует Рене, не сводя с Дидье глаз.
Она повинуется с таким же пустым взглядом. Рене вынимает вакидзаси из ножен, делает шаг.
– Я тебя последний раз спрашиваю. Ты со мной?
Кончик меча касается подбородка Дидье. Мальчик поднимается с пола, выпрямляется, оглядывается на Жиля. И кажется взрослее своего старшего приятеля лет на десять.
– Я не трус. И не предатель, – говорит сын кузнеца Йосефа.
– Да, – отвечает Жиль еле слышно.
Рене разворачивает мальчишку спиной к себе, перерезает ему горло и отталкивает прочь вздрагивающее тело. Жиль оторопело смотрит, как кровь Дидье пропитывает ковёр.
– А теперь ты расскажи, что здесь делал, – слышит он голос Рене словно издалека.
Слов нет. Язык превратился в неподвижный инородный предмет, губы словно смёрзлись, заперев любые звуки. Вокруг шумит и рокочет море. Жиль беспомощно моргает, понимая, что теперь он один. Совсем один, и никто…
И даже не слышит, как кричит и плачет Акеми. И не сразу понимает, чьи руки смыкаются вокруг него. Мир возвращается слишком медленно, Жиль не успевает дышать, смотреть, думать, слышать…
– Рене, родной, хороший, любимый, не трогай! – причитает Акеми, прижимая Жиля к себе так крепко, как будто хочет спрятать внутри себя. – Что хочешь делай, только не убивай его, я тебя умоляю! Это же Жиль, это мой Жиль, разве ты не узнаёшь?
На неё хмуро смотрят, отводят глаза. Рене вытирает вакидзаси о кресло, убирает меч в ножны, хлопает Акеми по заду:
– Всё, хватит. Прекращай орать, забирай своего засранца и пошли отсюда. Тибо, общий сбор. В здании чисто?
– Ну да, кого не перебили, тех я ледком посыпал. Оставил привет полиции, – ухмыляется коренастый.
– Валим. Лица прикрыть – и через подвал, как пришли, – распоряжается Рене.
Он покидает кабинет Сириля последним. Вытряхивает из браслета кристалл льда, подращивает его на ладони, ломает пополам и бросает на пол. С тихим потрескиванием Синий лёд начинает расти. Рене склоняется над телом Дидье Йосефа и с сожалением говорит: