Анна Семироль – Азиль (страница 62)
– Синтен? – приподнимает бровь Робер.
– Вещество такое, наши умельцы его чуть ли не из мусора делают. Помогает видеть краски там, где их нет.
– Угу. И гробит людей за три-пять лет, – уточняет Бастиан.
– Вам-то что, – глухо отвечает Сорси. – Бабы ещё нарожают. Без рабочей силы не останетесь.
– Рене Клермон, – напоминает Советник Робер, постукивая карандашом по столу.
Сорси кивает, губы её кривятся – то ли от презрения, то ли от попытки сдержать слёзы. Бастиан рассматривает накрашенные чёрным лаком ногти, татуировки, покрывающие её плечи, лоб и выбритый висок, оттянутое грубой серьгой правое ухо, проколотые металлическими штырьками ноздрю и верхнюю губу – и с трудом сдерживается, чтобы не поморщиться.
– Он одержимый, – продолжает Сорси. – Не свихнутый, нет. Он нормальнее всех, кого я знаю. Он бредит какой-то мифической свободой. Чтобы все жили, как господа.
Последняя фраза вызывает у Бастиана усмешку. «Наивные трущобные крысы… Ну проживёте вы господами неделю, сожрёте и выпьете всё, до чего дотянетесь, а дальше? Вы ж двинетесь своими недалёкими умами от вседозволенности, вы ж перережете друг друга за лишнюю побрякушку, у нас отобранную…»
– Я тоже смеялась, месье Каро. Дураком его называла. Мечтателем. А у него в голове своё было. Всё, что он у меня спрашивал, он обращал себе на пользу. Он со многими общается. Ради того, чтобы получить знания. Он очень умный. И знает, как людей зажечь. И знает город, как никто другой. – Она распаляется всё сильнее, голос крепнет. – Вы сидите в своём Ядре, за стенами, и думаете, что там безопасно? Это Рене отравил вашу воду. Я не докажу это никогда, но уверена в этом. Он ждал момента. Ему нужна была ситуация, которая… которой он бы воспользовался. Вы сами её подготовили, убив Кейко и заперев косых в тюрьмах. Он пользуется гневом Акеми, он сеет в сердцах людей зёрна этого гнева. И чем сильнее вы будете давить на нас голодом и контролем, тем мощнее будет ответ. Он собрал целую армию.
– Это он убил королей трущоб? – хмуро интересуется Пьер.
– Да. Никто другой бы не подобрался.
– А смысл?
– Оставить вас без посредников. Теперь вам неоткуда получать поддержку в Третьем круге. Никто не сможет уговорить людей хранить мир.
– Мы его выловим, – уверенно говорит Бастиан. Сорси смеётся ему в лицо:
– Никто не сдаст вам Рене. На это способна только я. И только потому, что женщина.
Пьер отодвигает бумажный листок, хлопает в ладоши.
– Хорошо! Вот мы все очень напуганы, да. Страшный Рене, народный гнев, стадо людей, вооружённых палками. Я понял всё, кроме одного: ты пришла сюда в слезах, всё рассказала… зачем?
Девица со скрежетом двигает стул ближе к столу, подаётся вперёд, как можно ближе к Советнику Роберу. Лицом к лицу. Кляксы размытой туши делают её похожей на ведьму из детских сказок.
– Когда я сюда шла, я надеялась. Надеялась на ум и силу управленцев Азиля. И вместе со мной надеялись те, кто не хочет бойни на улицах. Только я ошиблась. Вы ничего не сможете сделать. Пока вы морите нас голодом, разрастается ненависть к вам. Попробуете подавить нас силой?
– И подавим, – со спокойной уверенностью вставляет слово Робер.
– Сколько вас? Тысяча, две, три? Против вас встанет весь Третий круг. И, возможно, Второй. Вы ещё не поняли? Теперь это город Рене Клермона.
– Надо было её под арест взять.
Пьер смотрит в окно на пляшущий по каменным плитам тротуара дождь. Голос его угрюм, лицо задумчиво.
– Плюнь. Обычная дерзкая девка, – дёргает плечом Бастиан.
– Ты не понял. Она нам сдала своего мужика. Не думаю, что после этого она проживёт долго. Здесь она была бы в безопасности.
– Нашёл, кого жалеть.
– Чистый расчёт, никакой жалости. Девка много знает об этом… Рене.
– Мы тоже будем о нём много знать, когда полиция его возьмёт. Если возьмёт живым.
Уверенный тон Бастиана вызывает у Пьера вздох. Советник Робер приглаживает обеими руками непослушные рыжие вихры, барабанит по вискам кончиками пальцев. Похоже, нервничает.
– У меня ощущение нереальности. Абсурдности происходящего, – признаётся он, выдержав паузу.
– У тебя? – усмехается Бастиан. – У ответственного за безопасность?
Дождь усиливается, потоки воды несутся по тротуару, таща мелкий мусор. Ветер бьёт в окно, хлопает форточкой.
– Вот ты вспомни… Месяц назад кому-нибудь из нас могло прийти в голову, что в городе живут настоящие террористы? Двести шестьдесят девять лет стоит Азиль, и никогда не было подобных инцидентов.
– Память – штука странная. Людям свойственно забывать, что значит для них этот город. И что значим мы друг для друга. Где-то в книге жены увидел фразу «раскачивать лодку». Эти идиоты будоражат народ, не понимая, что…
Появление Канселье обрывает Бастиана на полуслове. Начальник полиции мрачен до черноты.
– Советник Робер, – он коротко кланяется Пьеру. – Вы должны на это взглянуть. Да и вам, месье Каро, не помешало бы…
От опущенных плотных штор в кабинете пыльно и душно. Бастиан дышит через рукав рубахи, не сводя глаз с экрана, на котором под щелчки проектора сменяют друг друга слайды. Фотосъёмка излишне контрастна, и потому изображения вызывают обострённое чувство отторжения и тошноту.
Тела. Брошенные друг на друга, похожие на груды тряпья. Щелчок, меняется слайд. Вспоротые животы, размозжённые головы. Ещё щелчок. Тёмные брызги крови на стенах. Наспех намалёванное «Свобода» и «Свободны!». Следующий слайд. Прозрачные глыбы, громоздящиеся в комнате с мебелью, которую вне Ядра могли позволить себе единицы.
– Стоп, – командует Робер. – Это что?
– Лёд, – отвечает сквозь зубы Канселье – как сплёвывает.
Бастиан вглядывается в изображение на экране. И видит вмёрзшие в лёд трупы. Мёртвые лица, перекошенные гримасой боли. Открытые глаза под бликующей прозрачной гладью. Щелчок, смена слайда. Женщина лет сорока пяти, щекой лежащая в луже крови. Щелчок…
– Это было из дома Сириля. А вот отснятое в доме Элуа, – комментирует начальник полиции.
Распятый на дверях голый мужчина с перерезанным горлом. Детское тело с обёрнутым вокруг шеи жгутом из светлой ткани. Бастиан заставляет себя смотреть на всё это.
– Хватит! – не выдерживает Пьер.
Он закрывает лицо ладонями, выдыхает с долгим глухим «Ааааааааааа…».
– Вам дать воды? – Тон Канселье – само равнодушие.
– Это младшая дочка Элуа. Ей пять… ей было пять… – бормочет Пьер. – Её звали… звали…
Бастиан смотрит прямо перед собой. И видит не картинки на полотняном экране, а свою дочь. Рыжие кудри, заботливо расчёсанные Вероникой. Веснушки, щедро усыпавшие нос и щёки. Розовую круглую пятку, торчащую из-под пышного одеяла. Загадочных существ, нарисованных на обоях детской рукой. Гнездо из одежды, построенное в стенном шкафу. Тряпичных кукол, раскиданных по всему дому. Вышитую подушку на высоком стуле в столовой. Стопку пыльных затрёпанных книг со сказками. Отметки карандашом на двери детской: рост в два года, три, четыре, пять, шесть…
– Мы следующие, – глухо произносит Бастиан, заставляя всех обернуться.
В глазах Пьера Робера мечется ужас. Меньше всего Бастиан хочет, чтобы подчинённые видели ответственного за городскую безопасность таким – похожим на растерянного мальчишку. Он делает шаг вперёд, становится перед другом, закрывая его от всех.
– Пьер, – шёпотом окликает Робера Бастиан. – Возьми себя в руки. Мы все сейчас зависим от тебя. Понимаешь?
На лице Пьера сменяют друг друга страх, сомнение, беспомощность. Покажись он таким перед толпой – и всё, Ядро обречено.
– Бастиан, я боюсь… – давится словами он. – Я не знаю, что…
– Так! – рявкает Советник Каро. – Требую оставить нас с месье Робером наедине ровно на пять минут!
Удивительно, но его слушаются. Даже Канселье выходит, не сказав ни слова. И когда Пьер Робер поднимает голову, он встречается глазами с кем-то, лишь внешне напоминающим Бастиана Каро.
– Так не бывает… – жалко лепечет Пьер. – Дети… они своих же детей, своего же круга… женщин… Ты видел? Ты ведь тоже это видел?!
Воротник белой рубашки Советника Робера трещит в пальцах. Хватка у Каро мёртвая, сожмёт руки на шее – мучиться недолго. Лицо напоминает маску – страшную, злую, с оскаленными зубами и чёрными провалами вместо глаз. Ноги Пьера легко отрываются от пола – а через мгновение пальцы Бастиана разжимаются, и он бросает Советника Робера на пол, словно мешок с тряпьём.
– Восемьсот двадцать три жителя Ядра, – сдерживая ярость, чеканит Бастиан. – Плюс семь, зреющих в инкубаторах Сада. Плюс те из Третьего и Второго круга, кто не желает участвовать в резне. В сумме около ста двадцати тысяч человек. Твоя истерика может убить нас всех.
– Бастиан, ты что…
Пьер отползает от него в угол, спиной вперёд. Медленно поднимается, придерживаясь за стены руками и не сводя с Каро перепуганных глаз.
– Не будь ты мужем моей сестры, я придушил бы тебя. Засунул бы в задницу кулак и управлял бы тобой, как перчаточной куклой. Раз ты ничего не можешь, трус.
Робер жмурится, будто не слова летят в лицо, а плевки. Бастиан стоит в нескольких шагах от него – взъерошенный, жуткий в своей ярости.
– Сейчас мы оба выйдем отсюда и пойдём на оружейный склад. Ты сам об этом распорядишься. Вооружим не только свою охрану, но и всех полицейских Азиля. Ты меня понял?
Пьер поспешно кивает, поправляет растерзанный ворот рубашки. Они выходят вдвоём – оба спокойные, уверенные в себе. Как и подобает Советникам. Самообладание вернулось к Роберу, и о пережитой истерике свидетельствует лишь порванный воротник. Пьер распоряжается отправить людей в арсенал. Бастиан молча стоит за его левым плечом, едва заметно кивая в такт словам Советника Робера.