Анна Щучкина – Павший (страница 45)

Одиночество. Вот что сопровождало меня всю жизнь. Оно стало моим верным спутником с того момента, как я осознал, кем являюсь. Наследник императора. Будущий правитель. Мальчик, у которого есть все – кроме права показывать слабость.

Иногда я смотрел на подданных и завидовал тому, как они могли просто жить. Любить. Ошибаться. Выбирать свой путь. Мне же оставалось лишь идти по дороге, вымощенной чужими ожиданиями.

– Ваше высочество! – Голос, прорезавший мои мысли, заставил меня вздрогнуть. – Не окажете ли нам честь присоединиться?

Я обернулся. Небольшая группа солдат собралась у костра. Я узнал их предводителя – капитана передового отряда, с которым мы брали Черное Крыло. Хорошие воины, преданные империи.

– Благодарю за приглашение, – как всегда вежливо ответил я.

Солдаты почтительно подвинулись, освобождая место, и у меня в руках тут же оказалась кружка с горячей похлебкой.

– Почту раздают, – сказал капитан, кивнув в сторону взлохмаченного гонца с кожаной сумкой через плечо. – Первый раз за две недели. Все ждут новостей из дома.

Я кивнул, делая глоток похлебки. В нее будто добавили ягоды, терпкие и сладкие одновременно. Гонец подошел к нашему костру и начал выкрикивать имена.

– Лорис! Карн! Муртон! Эйдан!

Среди названных был молодой солдат, сидевший напротив меня, – коренастый парень с веснушками и рыжеватыми волосами. Его глаза загорелись, когда он получил письмо. Он прижал его к груди на мгновение, прежде чем развернуть.

Я наблюдал, как менялось его лицо, пока он читал. Сначала радость, потом удивление, а затем… Тень пробежала по его чертам, рот скривился, и прежде чем солдат успел взять себя в руки, крупные слезы покатились по его щекам.

– Эй, Муртон, что случилось?

Тот не ответил. Его плечи дрожали. Он пытался сдержаться, но горе оказалось сильнее.

– Плохие новости из дома? – осторожно спросил капитан.

– Я… – Муртон поднял взгляд. В его глазах мешались радость и боль в каком-то невыносимом сочетании. – У меня родился сын. Третий.

По кругу прокатился вздох облегчения. Кто-то похлопал Муртона по плечу.

– Да это же повод для празднования, дружище!

– Мои поздравления! Как назвали малыша?

– А как жена и старшие? Все здоровы?

Муртон смотрел на них так, словно не понимал, о чем они говорят. Потом взглянул на письмо.

– Гарен. Его зовут Гарен, – произнес он тихо. – Но Торенал… Торенал не выжила.

На мгновение затих даже треск костра.

– Боги, Муртон… – прошептал кто-то.

– Письмо от матери, – продолжил солдат, глядя на дрожащий в руках листок. – Она пишет, что роды были тяжелыми. Торенал потеряла слишком много крови. Она держалась три дня, надеялась дождаться вестей от меня… – Его голос сорвался. – Я должен был быть там. Я обещал ей вернуться до родов.

Я сидел неподвижно, ощущая, как чужая боль резонирует с моей собственной. Муртон уставился на пламя костра невидящим взглядом.

– Моя мать сейчас с детьми. Со всеми тремя. Она больна, ей тяжело. Пишет, что будет ждать меня в доме дяди…

– Когда отправлено письмо? – спросил капитан.

– Семнадцать дней назад. – Муртон сглотнул. – Они уже там. Уже целую неделю. А я даже не знал… Я думал о Торенал, представлял, как обниму ее, увижу ее живот, почувствую, как шевелится ребенок. А она уже… она уже…

Он не смог закончить. Никто не произнес ни слова. Что тут скажешь? Какие слова утешения могут облегчить такую боль?

Я смотрел на Муртона и видел отражение собственной души. Обычный солдат, который пошел на службу, чтобы обеспечить семью. Который сражался за империю, за будущее своих детей. И вот он сидит здесь, далеко-далеко от дома, когда самое дорогое, что у него было, уже потеряно.

А ведь мы не так уж и отличаемся друг от друга, этот солдат и я. Оба не вольны выбирать свой путь. Разница лишь в том, что его цепи сковал долг, продиктованный любовью и необходимостью, а мои – кровь, текущая в моих жилах.

Но даже в своих оковах он сейчас свободнее меня. Через несколько дней мы достигнем столицы, и он сможет взять положенный отпуск. Отправится в деревню дяди. Похоронит жену. Обнимет своих детей. Будет оплакивать потерю и жить дальше.

А что остается мне? У меня нет никого, кто действительно знает и понимает меня. Дагадар была последней, кто видел меня настоящего. А теперь ее нет.

Внезапно меня охватило непреодолимое желание найти Милинафа. Моего дракона. Единственное существо, связанное со мной узами, которые не смог разрушить даже император. Мне нужно было почувствовать это тепло, пока тьма не поглотила меня полностью.

– Прошу прощения, – произнес я, поднимаясь. Лицо мое уже приняло привычное выражение. Та самая маска, которую я носил на всех приемах, парадах и встречах. – Долг зовет. Мои соболезнования, Муртон.

Солдаты кивнули – все, кроме Муртона, который продолжал смотреть в огонь. Я хотел сказать ему что-то еще. Что-то важное и настоящее. Но слова застряли в горле. Какое утешение мог предложить ему я? Я, который никогда не знал такой любви.

Мне ничего не оставалось, кроме как молча уйти туда, где ночевали драконы. Их держали отдельно от лошадей, но по тому же принципу – на привязи, под охраной, с ограничениями на полеты без прямого приказа. Хотя сейчас, после сражений, многим всадникам позволяли недолгие прогулки со своими драконами – считалось, что это укрепляет связь.

В темноте я шел на характерный запах – смесь серы, дыма и особой остроты. Белоснежная чешуя Милинафа сияла даже в сумерках, словно отражая последние лучи солнца и первый свет восходящей луны.

Впервые я увидел этого дракона совсем маленьким. Теперь он стал величественным существом, способным поднять меня в небо и унести далеко за пределы империи. Но его глаза – эти удивительные сапфировые глаза – остались прежними.

Я заметил, что Милинаф не один. Два зеленых дракона, намного крупнее его, топтались вокруг, делая выпады. Один цапнул Милинафа за бедро, другой попытался ухватить за шею. Они не играли, а травили его – я достаточно наблюдал за драконами, чтобы понимать разницу.

Гнев вспыхнул во мне мгновенно.

– Прочь! – крикнул я, бросаясь вперед.

Мой голос, усиленный яростью, заставил зеленых драконов отпрянуть. Они уставились на меня желтыми глазами, в которых читалось удивление и что-то еще – возможно, страх. Драконы чувствуют наши эмоции острее, чем мы сами. И сейчас от меня, должно быть, исходили волны такой ярости, что даже эти громадины предпочли отступить.

Милинаф свернулся клубком, его чешуя потускнела, а взгляд стал настороженным. Сердце мое сжалось. Я подошел к дракону медленно, протянув руку.

– Все хорошо. Я здесь.

Милинаф издал тихий звук – нечто среднее между рычанием и мурлыканьем. Этот дракон знал меня. Знал лучше, чем кто-либо другой.

Меня захлестнуло отчаяние такой силы, что перехватило дыхание. Я хотел оседлать Милинафа прямо сейчас. Взлететь и никогда не возвращаться. Улететь за пределы Таррвании, туда, где никто не знает моего имени. Где нет ожиданий, нет обязанностей, нет необходимости убивать собственного отца во имя лучшего мира.

Словно в трансе, я подошел к Милинафу и положил руку на его шею. Чешуя казалась теплой и гладкой. Я ощутил, как бьется его сердце – сильное, большое.

В следующий момент я уже взбирался на драконью спину. Не знаю, что мной двигало – отчаяние, безрассудство или просто непреодолимая потребность хоть на мгновение почувствовать себя свободным. Но как только я оказался в седле, как только мои руки сжали ремни упряжи, все остальное перестало иметь значение.

– Вверх, – прошептал я.

Милинаф не нуждался в повторном приказе. Его мощные крылья раскрылись, поднимая облако снежинок. Один мощный толчок – и мы оторвались от земли.

Я услышал крики снизу. Кто-то звал меня по имени, кто-то пытался вернуть. Но все это осталось там, на земле, вместе с моими обязанностями и страхами. Здесь, в воздухе, существовали только я и белый дракон.

Мы поднимались все выше и выше. Лагерь под нами превратился в россыпь огоньков, похожих на упавшие звезды. Прохладный ветер трепал мои волосы. Я вдыхал его полной грудью, чувствуя, как он очищает меня изнутри.

Милинаф продолжал набирать высоту. Мы пронзили тонкий слой облаков и оказались в совершенно ином мире. Над нами раскинулось бескрайнее звездное полотно, под нами – море облаков, серебрящихся в лунном свете.

Здесь, среди звезд, дышать становилось все труднее. Но это ощущение – быть настолько далеко от всего земного, от всех проблем и забот – стоило любого дискомфорта.

– Мой друг, – прошептал я, наклоняясь к шее дракона, – как я хотел бы улететь с тобой. Далеко-далеко, за горизонт, туда, где никто нас не найдет.

Голос мой звучал хрипло и тихо. Слова с трудом проходили через стесненное холодом горло. Но я знал, что Милинаф чувствует меня. Он ощущал мои эмоции через чешую, через невидимую связь, что так долго соединяла нас.

– Прости меня, – продолжил я, – но нам придется вернуться.

Сердце заныло от этих слов. Я почувствовал, как Милинаф напрягся. Ему тоже не хотелось возвращаться. Он тоже жаждал свободы.

– Потерпи еще немного, – сказал я, гладя его по шее. – Скоро мы освободимся. Ты будешь летать свободно, ты будешь счастлив. Обещаю.

Я говорил это не столько Милинафу, сколько самому себе. Уговаривал себя вернуться в клетку, когда все мое существо рвалось к свободе.