Анна Сафина – Двойная тайна от мужа сестры (страница 9)

— Мама, не надо, — не удерживаюсь от того, чтобы не проявить сочувствие и подхожу к ней ближе, но не обнимаю и не утешаю, между нами привычная стена отчуждения даже сейчас, в такую трудную минуту. Старые привычки слишком сложно искоренить. Да и обиды никуда не исчезли.

Мама не удостаивает меня взглядом, ее внимание сосредоточено на больном муже.

Отца грузят на носилки. Всё это происходит словно во сне. Он смотрит на меня остекленелым взглядом, демонстрируя белое лицо без признаков крови. Затем смотрит на идущую рядом маму и что-то пытается ей говорить.

— Отец настаивает, чтобы все оставались у нас в доме, — передает его волю.

— Ладно, мама, мы останемся, останемся! — резко говорит Милана. — Все будем жить большой дружной семьей. Шведской, — язвительно добавляет Милана, а мама вытирает слезы и пронзает ее неодобрительным взглядом.

— Необязательно быть такой стервой, дочка. Отцу плохо, а ты брызгаешь ядом. Как не стыдно?

Давид жестко берет Милану за сгиб локтя и дергает, смотря при этом на носилки. Вижу, как от боли у нее перекашивается лицо и наполняются влагой глаза. Он отпускает ее, делая шаг вперед, но она остается стоять на месте, баюкая руку на груди.

— Стефания Леонидовна, мы, конечно же, останемся, — Давид решает за всех нас, подходя к врачу и тихо с ним переговариваясь.

— Мы с детьми тоже, — добавляю за нашу семью, не нравится мне его самоуправство.

Давид кидает на меня странный взгляд при моих словах о детях, отчего у меня всё замирает внутри. Неужели он догадался?

Глава 7

Отца увезли с заверениями, что сделают всё от них зависящее для его выздоровления. Стало понятно, что ночевать придется в родительском доме. Я винила себя за чувства досады и злости, но казалось, будто отец так или иначе вынудил меня остаться против воли.

— Чего смотришь? — фыркает Милана, когда ловит мой взгляд. — Отвалите от меня все!

Злится и уходит, взбегая по лестнице наверх, на второй этаж. Чувствую на себе темный взгляд Давида и спешу след в след сестре, не желая, чтобы он заводил со мной разговор. Иду по наитию и воспоминаниям.

Оказываюсь права, детки в нашей старой детской комнате. Опираюсь о косяк и наблюдаю за представлением одного актера. Близнецы, что странно, действительно уснули, я с удивлением слежу за тем, как Олег, словно самый настоящий заботливый отец, читает им сказку.

Не поленился даже достать их любимую книжку из сумки. Того и гляди, станет дарить мне розы и пылко признаваться в любви. Очень подозрительно и нереалистично, выглядит как пафосная актерская игра. Но Оскара Олегу не видать!

— Можешь не прикидываться, — шиплю ему в лицо, как только он тихонько прикрывает дверь и выходит в коридор.

— Я что, не могу уложить спать собственных детей? — Олег давит на последние два слова интонацией, очевидно хочет вытащить из меня чувство стыда за то, что укоряю и подозреваю.

Я понимаю, что он делает. Пытается стать мягким и пушистым, новые обстоятельства на руку Олегу, они решат все его проблемы, и он готов действовать такими топорными методами. А у меня внутри всё смешивается, буря чувств захлестывает с головой, я не в состоянии ни на одну секунду остановить бешеный бег времени и задуматься о правильности своих поступков. Не понимаю, что нужно ставить во главу угла.

А еще отец… Неужели он умрет? Нет, не может быть.

И Давид, чье присутствие выбивает меня из колеи.

— Ева! — тормошит меня, хмуря лоб, Олег, отвлекая от нерадостных мыслей.

Вздрагивая и собираясь с духом, скороговоркой вываливаю на него новости об отце.

— Что с ним? — спрашивает муж торопливо, глаза бегают, он снова подсчитывает варианты развития событий.

Наверняка пытается понять, что ему перепадет от гипотетической смерти моего отца. Боже, что со мной? Я подозреваю собственного мужа в страшных вещах, даже не пытаясь найти ему оправдание, не давая шанса, видя только меркантильность. Разве так можно? Мальчики ведь считают его родным отцом, ведь это важно, правда?

— Микроинсульт, — отвечаю коротко, сжимая ослабшие, похолодевшие руки, не могу согреться, мне холодно и больно.

Любящий муж обнял бы меня, но Олег не такой. Не видит ничего дальше своего носа. Чертов эгоцентрист!

— Ладно, тяжелый день, — потирает он щетину рукой и выглядывает с интересом и блеском в глазах мне за плечо. — Где тут у вас бар?

— Олег, ты будешь пить? Ночью?

Стискиваю кулаки, зло впиваясь ногтями в ладони. Ну неужели он и вовсе бесчеловечен, раз даже в такой ситуации собирается бухать?

— У твоего отца сердце прихватило, сестра и мать истерят, а мне как справляться со стрессом? Не могу выпить бокал? Ты мне запретишь, что ли? — фыркает, не видя в этом никакой проблемы.

— Конечно, делай что хочешь, — без сил прикрываю глаза и безразлично жму плечами, потеряв уже всякую надежду, что он придет в себя и не станет скатываться на дно бутылки.

Ясно, что мы не ляжем в постель, согревая и успокаивая друг друга, не поговорим по душам о насущных проблемах и не поедем, дружно держась за руки, навещать отца в больнице. «А разве такое было когда-то, — вдруг спрашиваю себя на полном серьезе, сглатывая болезненный комок. — И вообще, когда всё пошло под откос?»

Действительно, я бы тоже чем-то успокоила нервы. Но у меня, в отличие от мужа, есть чувство такта и ответственности, ведь я должна следить за двумя детьми…

Но успокоиться мне нужно, так что я спускаюсь вниз попить чая, пробираюсь в кромешной темноте. Осторожно иду вниз по ступенькам и слышу какое-то скуление. Хмурюсь, решая пойти на звуки. Дверь кухни приоткрыта, по паркету льется яркая белая полоска света.

Осторожно заглядываю в щель и застаю неприятную, даже пугающую картину — сестра заливается слезами. Вид плачущей навзрыд Миланы отчего-то трогает меня за душу. Только хочу зайти и утешить сестру, как вдруг чья-то ладонь опускается на стол рядом с ее локтями. А затем вижу лицо рассерженного Давида. Он чертовски взбешен, да так, что я на расстоянии ощущаю флюиды ярости и пугаюсь.

— Хватит реветь! — цедит он, стараясь не повышать голоса, но стиснутые челюсти делают его на вид еще более суровым.

— Т-ты, — всхлипывает сестра и убирает ладони от своего лица, — п-почему такой ж-жест-о-о-кий…

Поражаюсь тому, что даже плакать она умеет красиво — никакого опухшего носа, слезы текут по щекам так, словно это ручейки.

— У меня нет времени на очередной скандал, — устало вздыхает Давид и трогает переносицу, — будь добра, держи себя в руках хотя бы здесь, в конце концов, твоя сестра приехала.

От его слов у меня внутри рождается яркая вспышка, оживляя потухший уголек, который хранился в самой глубине. Он не сказал про семью, он сказал именно обо мне…

Милана поднимает лицо, перекошенное от злобы.

— И ты туда же! — выплескивает на мужа свою горечь, затем кривится: — Ева то, Ева се, и дети у нее уже есть, и муж, и дом. А у меня что? Почему у нас нет детей, Давид, м?

От этих слов мужское лицо каменеет, но вот глаза отражают ярость.

— Заткнись! — рычит на нее, хватая за горло. — Так сильно хочешь детей? Ты вообще знаешь, что это такое? Способна на что-то, помимо шопинга и тусовок своих ночных?

Сестра вцепляется пальцами в кисть Давида, пытаясь отцепить его от себя, но куда ей — силы неравны, она лишь бесполезно тратит свои ресурсы. Глаза в ужасе расширены, наполнены слезами, губы дрожат. На любого другого мужчину подействовало бы как катализатор для утешения и сострадания, но муж ее — кремень, только смотрит на нее презрительно, без уважения.

— Я… я, — теряется она, — я люблю тебя, Давид! Если бы ты уделял мне больше времени…

— Я, мне, мною, — фыркает он, отпуская жену с некой брезгливостью, — ты можешь думать о ком-то, кроме себя? Или считаешь, что мир вертится вокруг тебя?

Лицо Миланы из жертвенного вмиг превращается в хищное. Отшатываюсь от такой метаморфозы. И это моя милая старшая сестра?

— Может, и нет, — улыбается уголком губ, — я же не Ева, чтобы всех убогих и обездоленных привечать, но зато я — твоя жена, Давид, не она. И рожать тебе буду я!

Последнее она выкрикивает с жалобным отчаянием.

— Ты забыла, о чем мы говорили с тобой неделю назад? — Давид наливает себе воды и спрашивает лениво, словно устал уже от этого разговора.

— Ты не посмеешь! — шипит сестра, вскакивает со стула, кидается на Давида, берет его за ворот рубашки. — На кону — наследство, акции…

Он не отвечает, лишь смотрит, вопросительно и дерзко приподняв бровь.

— Нет, не сделаешь этого, — убеждает уже словно саму себя сестра, отходит на шаг назад, — я — твоя законная жена и останусь ей до самой смерти, слышишь? Ты слишком любишь деньги, чтобы вот так отказаться от всего этого.

Она говорит так уверенно, что даже я, не понимающая, о чем речь, верю ей. Милана гордо уходит с другой стороны. Благо прохода на кухню два, и оба сквозные, так что я остаюсь незамеченной.

— Нехорошо подслушивать чужие разговоры, Ева, — раздается голос Давида спустя пару минут.

Вздрагиваю и отскакиваю от двери. Как он заметил меня?

— Подойди, — тем же равнодушным тоном добавляет, — нам есть что обсудить, не так ли?

Захожу внутрь с колотящимся сердцем. Муж моей сестры сидит во главе стола, откинувшись на спинку стула. Окидывает меня мрачным взглядом и кивком головы указывает на стул напротив. Сглатываю, но не присаживаюсь, а иду к графину, наливаю себе воды. Промачиваю горло и собираюсь с мыслями.