Анна Родионова – Живые люди (страница 75)

– Это футбольная команда.

– Какое сегодня число? – спросил тот же бесполый голос.

– Одиннадцатое августа семьдесят девятого года, – прозвучал ответ.

– Не может быть, – не согласился бесполый.

– У нас завтра игра, уж мы-то знаем.

Облачность была сплошная, даже свет зажгли над креслами. Молодежь наконец успокоилась. Наступила тишина. Летели в грязноватой небесной вате. В этой же вате летел другой самолет – из Челябинска.

Над Днепродзержинском самолеты столкнулись.

Погибли все.

Потом прошел слух, что Брежнев срочно захотел в Крым на отдых и для него освободили коридор. А он передумал.

Но что-то уже начинало разваливаться в надежной броне СССР.

Под юбкой

Михаил работал под женской юбкой уже многие годы. На телевидение он попал случайно, он был дипломированным режиссером самодеятельности, которая процветала в те годы. Главное было – один раз поставить что-то «датское» к очередной дате очередного вождя, а вообще делай что хочешь. Он был специалистом по композициям, смеси музыки, стихов, танца, пения и драматических отрывков. Они жили в его голове постоянно и выстреливали, когда надо. Однажды сделал композицию по ранним стихам Бродского, не упоминая опального поэта. Но кто-то бдительный стукнул. И он потерял работу и уже присматривался к дворникам и сторожам или к кочегарам. Как Цой.

Случай столкнул его в гастрономе с бывшим одноклассником – с виду сытым и хорошо одетым. А Михаил как раз прикидывал, как бы на рубль приобрести чекушку, плавленый сырок «Дружба», городскую булку и пачку «Дуката».

– Мишка, – обрадовался друг, имени которого Михаил совсем не помнил, – ты где, ты что?

– Я режиссер, – гордо ответил Михаил и собрался попросить рубль в долг.

– Да ты что, вот находка, у нас тут как раз интересное дело наклевывается, детская передача, ты к детям как?

– В каком смысле? – насторожился режиссер.

– Переносишь или не очень?

– Не очень, – неуверенно ответил Михаил. – А что?

– Ты в партии?

– В смысле?

– Собственно, на первом этапе не имеет значения.

– Прости, мне не хватает. У тебя пятьдесят копеек есть?

Он вдруг вспомнил имя одноклассника – Игорь.

Игорь достал зелененькую трешку.

– Прости, только это.

– Сойдет.

Михаил повеселел, прикупил сполна еды – дня на три, и был готов на все.

Все – это была работа на телевидении в детской программе «С утра пораньше», которую потом переименовали в «Доброе утречко». Дело было новое, отдел кадров еще не врубился со своей бдительностью. И Михаил стал сотрудником кукольной телепередачи, не имея не только партбилета, но и малейшего отношения к куклам.

И вот уже много лет, страшно вспомнить сколько, – две жены, четверо детей, один внук, – а он все сидит каждое утро под юбкой ведущей, высоко поднимая свою обезьянку Читу, и, коверкая свой низкий красивый баритон, щебечет наскоро написанную автором ерунду, заставляя Читу всплескивать кривыми ручонками, топать ножонками и вертеть головкой из стороны в сторону. Чит этих сменилось немерено, выходили из строя ручки-ножки, вываливались глазки, ветшала курточка. Только Михаил держался, хотя проклятый Паркинсон то и дело вмешивался, когда не надо.

Одно счастье, все эти ранние передачи записывались в нормальное время и не надо было с первым метро мчаться в Останкино с невыспавшейся мордой, впрочем чего там морда, кому она из-под юбки видна, главное – не опоздать на запись. А ведь поначалу были живые эфиры, вот тут и сдохнуть можно, особенно на Дальний Восток. Ну это, положим, с вечера, а вот Урал – это было серьезно. Приходилось ночевать, глуша себя черным кофе, зарабатывая язву.

Вместо язвы заработал Паркинсон.

Теперь работали в удобное время. И даже можно было нормально пообедать. А в юбилей этой знаменитой передачи всю группу вызвали в Кремлевский дворец съездов, и они вышли со своими куклами на сцену, и их увидела страна. Немолодые тетеньки с детскими голосами, один пожилой кукловод из Образцовского театра, единственный профессионал со своим басом работал с медведем, и он, никому не известный Михаил, со своей заштопанной Читой.

Близкие Михаила по законам эмиграции были разбросаны по разным странам, и никто из них не видел этого краткого мига славы.

Страна бурлила. Шла перестройка. Но советские дети требовали каждый день свое «Утречко». И страшное клеймо «низкий рейтинг» передаче не грозило. И вообще вся эта пертурбация абсолютно не интересовала Михаила. Он работал, по вечерам по телику шли интересные передачи, и берег турецкий ему был не нужен напрочь.

Этот день начался чудом – прилетела из Израиловки дочь Зюзя с пятилетним сыном Моней. Михаил обещал постараться вернуться пораньше и показать Моне Москву, хотя упитанному Моне хотелось только в зоопарк посмотреть на живых обезьян, а не на дедовских.

По дороге в Останкино Михаилу не понравилось скопление людей около телестудии, но они постоянно митинговали, да и Моню он не собирался тащить на работу. А вот что хотела Зюзя – это его занимало, создавалось впечатление, что она хочет продать квартиру и увезти его с собой. Хотя пока она ничего такого не произнесла. Сказала – просто соскучилась. И нехорошо так посмотрела, когда отец взял кружку с кофе и она у него заплясала в руке.

На обратном пути надо купить Моне игрушку, да у него старых кукол дома валялось – куча, сначала их надо было сдавать, а как пошел этот кавардак, никто этих Чит у него не забирал. У него и парочка удавов где-то завалялась, и, кажется, поношенная Галка, у которой перестал открываться клюв.

Показал студийный пропуск и заспешил на свой этаж. Сегодня опробовали новую ведущую – прежняя умотала в Германию. «Отчего евреев так тянет в Германию», – на секунду задумался Михаил, нажимая кнопку своего этажа.

Новенькая была трепетно хороша. У Михаила замерло сердце, с такой красавицей он еще никогда не работал. Конечно, никакого опыта. Ну, это дело наживное.

– Даша, – представилась красотка.

– Михаил, – сокрушенно-отчаянно произнес кукольник, догадываясь, что «хороша Даша, да не наша».

За Дашей зримо стоял могучий блат в виде высокого руководства.

Шутливо кряхтя, полез под юбку. Юбка, конечно, была не мини и вообще не имела отношения к Даше, просто хорошее прикрытие для кукловода. С другой стороны юбки на низенькой табуреточке уже сидела Манила Ашуговна Григорян со своим бегемотом Прошей. Манила Ашуговна уходила на пенсию, это был ее последний эфир. Она обещала устроить отходную, но, похоже, зажмет – зарплату им не платили уже почти год.

Под юбкой у Даши были широкие брюки, модные в то время, но запах от них шел иностранный, не самострок, и лейбл, возникший прямо перед носом, был не поддельный.

Михаил пристроился и взял в руки Читу. Не удержавшись, слегка задел узенькую щиколотку ведущей. Даша захихикала и дернулась.

Микрофон свалился и зацепился за Читу. Михаил постарался вернуть его на место. Но Даша уже хохотала в голос:

– Ой, не могу, я щекотки боюсь.

Михаил взглянул сквозь специальное отверстие в юбке и увидел недовольное лицо режиссера. Шуточки прекратил.

– Здравствуй, Проша, – противным голосом сказал Михаил Маниле Ашуговне, на что та по сюжету чихнула.

– Что с тобой, Проша? – заботливо прогундосил Михаил. – Ты простудился?

По сюжету ведущая должна была спросить: «Проша, Чита, разве мы с вами сегодня виделись?», на что Чита была готова сказать: «Ой, у нас новенькая, давайте знакомиться».

Но Даша замешкалась, листая сценарий, в поисках своей реплики. Снизу донесся грохот.

– Тишина в студии! – заорал режиссер. – Идет запись, это же черт знает что такое!

Донеслись голоса и опять грохот.

– Бенефис снимают, – меланхолично заметил оператор, – у них всегда грохот.

– А вот я сейчас пойду и скажу все, что я думаю, – зло погрозил режиссер, но никуда не пошел.

– Продолжаем работу!

Даша наконец нашла текст и неуверенно произнесла:

– Тоша, Чуча, разве мы с вами сегодня виделись?

Манила Ашуговна, не обращая внимания на ошибки, выдала не свой текст:

– Ой, у нас новенькая, давайте знакомиться.

Послышались выстрелы.

– Что это? – воскликнул режиссер.

– Расстрел коммуниста, наверное, – вспомнил ассистент Кирилл, – они вчера потребовали перезапись. У них хороший сценарий.