Анна Родионова – Живые люди (страница 74)
– Я целую коробку принес. Зачем тебе мусор?
Влетела Светочка и повисла на Стенькине, болтая ножками, как маленький ребенок, дождавшийся своего папу после работы, да еще с профитролями.
Стенькин схватил ее в охапку и понес в спальню. По дороге Светочка хихикала и верещала.
Изумруд достала из мусорного ведра проклятый эклер и понесла в мусоропровод на нижнем этаже. Из спальни доносились дикие звуки, похожие на кошачьи апрельские вопли.
Изумруд постояла у почтовых ящиков. Зачем-то проверила почту, давно уже им никто не писал. Вышла на улицу и побрела куда глаза глядят.
Она искала работу, самую примитивную, хоть лестницу мыть. Но все было прочно занято кланами земляков. Например, ее спрашивали – ты откуда, она отвечала – из Москвы. Ей отказывали.
Отчаявшись, сказала – из Янгиюля. Ей дали адрес, написанный на обрывке рекламы пиццы. И она нашла работу.
И где? В пекарне, где делали эти несчастные профитроли, начинять эклеры кремом. Ну будто проклятие какое – Изумруд была нормальная неверующая советская женщина. Но тут стало страшно, как будто кто-то подглядел ее нехорошие мысли.
Изумруд не привыкла работать на производстве. Командовала восточная женщина Фарида Измаиловна и была к ней строга.
– Откуда у тебя руки растут, – интересовалась она, приглядываясь к эклерам, – ты, что, яд туда засовываешь? Отчего они мятые, ты их руками мнешь?
Изумруд старалась изо всех сил. С ней работали еще три девушки, по возрасту ее дочери – молоденькие, веселые хохотушки, русского не понимали, говорили друг с другом на фарси. Этого языка Изумруд не знала. Но мать знала, особенно ругательства, которые сдабривались русским матом и все же хранили свой колорит.
И вот однажды Изумруд пустила одной такой фразой прямо в Фариду Измаиловну. Та замерла. Изумруд поняла – влипла. Но начальница ничего не сказала, а на завтра поставила ее бригадиром над этими девочками.
Ближе к родам в квартире появилась Светочкина мамаша, такая же дура, как и дочь. Стенькин попросил Изумруд занять кладовую, без окошка, но раскладушка помещалась.
Мамашу звали Апполинария Яковлевна, она сразу купила новую клеенку на кухонный столик и привела электрика починить лампу в прихожей.
Изумруд дома старалась не появляться. Только приходила ночевать. Записалась в читальный зал и сидела там до закрытия. Она не вникала в процессы перестройки, газет не читала, телевизор не смотрела. Она читала русскую классику и поражалась ее красоте – в каждом прочитанном романе она находила свою судьбу и внимательно прослеживала ее до конца. Чаще всего трагического.
У Стенькиных родилась девочка – маленькая, слабенькая, как Светочка. Стенькин даже назвал ее тоже Светочкой, несмотря на то что теща мечтала об Апполинарии.
Вошла Изумруд – крадучись, как всегда, и сразу в свою кладовую. Но Стенькин потребовал ее к столу. Апполинария напекла пирогов отметить рождение внучки. Изумруд сослалась на усталость, но самоотвод не приняли. Пришлось идти в большую комнату праздновать. Светочка с дочкой еще были в роддоме. Стенькин с трудом делил с тещей досуг, и ему захотелось своего родного человека – старую добрую Изумруд, пусть порадуется.
– Поздравляю, – бесцветно произнесла Изумруд, присев на краешек стула.
Стенькин налил вина и протянул ей бокал:
– Выпей, за нашу Светочку.
Изумруд опять сказала:
– Поздравляю.
Апполинария тоже налила себе вина и предложила:
– За нашу маленькую…
– Светочку, – подхватил Стенькин и строго посмотрел на тещу: – Светочку!
Изумруд допила кислое вино и встала:
– Мне надо завтра на работу.
– Мне кажется, – сказала Апполинария, – вам надо уйти с вашей работы. Светочке нужна помощь, я же не могу бросить мужа. А вы женщина одинокая, Константин Авдеич к вам хорошо относится. И вы сможете вернуться в вашу комнату.
Так и вышло – Апполинария уехала, а Изумруд с недоверием вернулась в свою комнату, потом взяла бразды правления в свои не очень опытные руки, но надо же было как-то организовывать быт. Она хорошо умела делать плов – это была их постоянная еда. Пришлось уйти с работы. Стенькин тайно от Светочки платил ей зарплату, равную утраченной. Жить было трудно, но другой жизни у нее не было.
И вдруг телеграмма – умерла мать в Янгиюле.
Стенькин принес Изумруд телеграмму и встал перед ней на колени:
– Я куплю тебе билет, я дам немного денег на похороны, но, умоляю, возвращайся. Я без тебя не могу жить.
Изумруд не поверила:
– Стенькин, ты с ума сошел? Я же всем мешаю.
– Светочка тебя так любит. Мы не можем без тебя, поклянись памятью матери своей.
На эту напыщенную фразу Изумруд усмехнулась, догадываясь о практической подоплеке этого пафоса. Но дурак Стенькин уловил ее иронию и взмолился:
– Не бросай меня, я с ума сойду. Я иногда вспоминаю, как хорошо мы жили, даже не сплю, честное слово, и как на курорт ездили, и как телевизор цветной купили… Отмечаться ходили по очереди.
И заплакал.
Изумруд потрясла его немного за пиджак и сказала:
– Стенькин, але, ты спутал, это у меня мать умерла, это мне плакать положено.
Но Стенькин рыдал безутешно.
В соседней комнате плакала маленькая Светочка. На кухне утирала слезы старшая Светочка, она совершенно не высыпалась и хотела в кино. Отсморкавшись в полотенце, она влетела в комнату, где страдал ее муж, кинулась на шею Изумруд и завопила почти искренне:
– Миленькая, родненькая, дорогая, любимая, не бросай нас, мы все для тебя сделаем, хочешь пирожное? Или компот? А хочешь, мы тебе пальто купим, Стенькин, встань и пойди купи Изумруд пальто. А то она в таком ужасе ходит, в таком разве можно на похороны ехать?!
Изумруд от этого дурдома потеряла трезвость мысли – она вдруг поверила, что она действительно нужна этим придуркам.
В довершение Светочка притащила орущую дочь и протянула Изумруд:
– Вот, Светочка, видишь: тетя нас бросает, свою любимую племяшечку бросает, свою кровиночку. Обними тетеньку, поцелуй в щечку, скажи ей агу!
Несмышленыш тыкалась мокрыми губками в шею Изумруд, пытаясь пососать, в поисках молока и немножко всхлипывала, не находя.
И вдруг какая-то соленая вода потекла по щекам Изумруд, это были ее собственные слезы по бездарной, никому не нужной жизни.
Среди истерических воплей чужого ей семейства слезы были живительной влагой, освобождающей ее засохшую душу от бесконечной заскорузлой обиды на судьбу – ну уготовила же эта судьба такую дурацкую жизнь.
Обе Светочки лежали на ней, одинаково дергаясь в конвульсиях, а Стенькин целовал подол ее не совсем чистой юбки.
– Ладно, – сказала Изумруд, – тогда покупайте мне обратный билет.
– На какое число, – трезвым деловым голосом спросил Стенькин, прикидывая мысленно сумму вложения.
– Неделю дайте, – сказала Изумруд, нюхая головку малышки – она пахла воробышком, – больше не надо, там есть кому распоряжаться.
Светочка бросилась ее целовать, потом отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони и попросила в своем привычном капризном стиле:
– Только привези нам гранатиков, в них железа много, а мне гемоглобин поднимать надо. Бебичке молочка надо хорошенького, чтоб с железом. А еще сухофруктиков, а то они здесь дорогие ужас, а в них калий. И медику янгиюльского, он там натуральный, и… только приезжай, Зусенька, мы так тебя будем ждать, мы уже тебя ждем! Да?
Изумруд кивнула.
Ну и ладненько, ну и договорились.
Билетов, как обычно, не было, но Стенькину удалось замучить кассиршу, и она нашла ему то, что ему хотелось – как можно дешевле.
Изумруд равнодушно посмотрела на бумажки – обратный билет с пересадкой в Минске, но ей было все равно, возвращаться она не собиралась.
Рано утром, даже слишком рано, она вышла на улицу, огляделась, попрощалась со своим скорбным жилищем и налегке, с узелком, направилась к метро.
В Янгиюле было ужасно. Вся родня ополчилась на нее – богатая, небось, в Москве все богатые. А прикидывается, что денег нет. Да еще эта жара, забытая за многие годы. Дул обжигающий ветер. Щеки горели.
После похорон Изумруд неожиданно для себя захотела обратно. Она нашла помятый обратный билет и, так же незаметно и не прощаясь, двинулась в обратный путь. Даже такси взяла, устала от духоты. Окна в машине были открыты, и они с ветерком добрались до ташкентского аэропорта.
Место было удобное, у иллюминатора, в который она никогда не смотрела – боялась высоты. Но уважала уединение. Решила спать, но не получалось – в салоне хохотали какие-то молодые люди в одинаковых майках, похожие на спортсменов. У каждого на спине было слово «ПАХТАКОР».
– Что означает на узбекском это слово? – спросил кто-то неопределенным голосом за спиной Изумруд.
В ответ засмеялись и сказали: