Анна Родионова – Живые люди (страница 62)

Вечереть стало раньше. На репетиции уже шли под уличными фонарями. Летели желтые листья, это были самые первые предвестники грядущей осени, которая в Вермонте длится долго и бывает так хороша, что ее называют «Чудом Нового света».

А перед самым спектаклем начался классический вермонтский ливень, от которого не спасает никакой зонтик. Можно только надеть на себя огромный мусорный мешок и идти под яростный стук по голове. Пока никто не решился. Актеры успели прийти заранее и уже сидели в гриме и костюмах. В зале одиноко сидел билингв Саша.

Режиссер подошел к директору, который уныло смотрел по телефону, когда кончится дождь.

– И когда? – спросил режиссер.

– Ровно через два часа, – ответил директор.

Чацкий без гипса берег ногу, но все же повторял с Софьей движения вальса Грибоедова. Выхода не было. Надо было начинать.

Директор мужественно вышел к малочисленным зрителям. В первом ряду сидели дети и внимательно слушали вступительную речь, которую директор всегда готовил заранее и очень ответственно. На этот раз он даже выучил наизусть монолог Чацкого. В это время еще и громыхнуло. Это прозвучало как третий звонок.

Вдруг под ударом шквала распахнулись двери и в зал вместе с ливнем вошли зрители. Мокрые насквозь, но довольные своим подвигом. Их было много. Запахло озоном.

В это время звучали слова «Пойду искать по свету, где утомленному есть сердцу уголок». Вошедшие преподаватели подхватили, думая, что они пришли к концу пьесы: «Карету мне, карету!»

Но спектакль только начинался.

Самым массовым стал, конечно, концерт хора. Когда на общий поклон вышло шестьдесят человек – это произвело сильное впечатление. И Роза знала каждого по имени, большая русская семья.

Расставание было невыносимым. Уже на прощальном банкете стали исчезать люди: за кем-то приехали, кого-то ждало такси. А уж наутро одни слезы и фотографии.

Наконец сняли клятву – разрешили говорить на английском. А все равно обнимались и даже садились перед отъездом на чемодан по-русски. И вообще не хотелось говорить «good by» – «до свидания» дает надежду.

Роза прощалась со своим «птеродактилем», хотя в ее глазах он уже был Чацким.

Конечно, обменялись адресами, конечно, поцеловались на прощание. Но Роза чувствовала, что навсегда. Даже не чувствовала, знала.

Эта преувеличенная внимательность, эта суетливая обязательность – записать, не забыть, сувенир на память: значок «Я говорю по-русски» – это все было немного показное. Мало того, Роза уже знала, что его ждет невеста, с которой он едет в Россию. Просто до последнего надеялась, что это не всерьез.

И всё!

Роза обвела взглядом общежитие, столовую, церковь и попрощалась – надеясь, что не навсегда.

Уже дома увидела книгу «The Name of Rose» на английском. В скобках стояло: «Il nome della rosa», автор Умберто Эко. Вот где она узнает правду о себе. И Роза поняла – надо учить итальянский. Послала немедленно заявление в итальянскую школу.

И жизнь потекла в другую сторону.

Дворник

Молодой режиссер по имени Добрыня прибыл в провинциальный театр не самого маленького университетского города. Его назначили главным режиссером. Это была не ссылка, а почетная должность.

Добрыня успел поставить два нашумевших спектакля в двух столицах и в узких кругах был хорошо известен. Еще был известен как человек с характером, не прогибающийся перед властями и популярный среди женщин.

Конечно, он бы хотел скорее быть очередным в московском театре, чем главным на большом удалении от Европы, но и не близко к Азии. Ни то ни се.

Прибыл один с двумя чемоданами, набитыми мамиными продуктами, и рюкзаком. Ему сказали, что интернет есть и можно не париться.

Театрик с виду напоминал одноэтажное ателье проката: фотографии актеров музейного вида и афиши, которые не содержали ни одного неизвестного Добрыне названия. Это был прокат секонд-хенда второй свежести. Шли пьесы, давно забытые в столицах, и шли, судя по афишам, с самого начала перестройки.

Добрыня понял – придется пахать и пахать.

Он пошел со служебного, где его, естественно, тормознул охранник – лицо в театре значительное.

– Ты, голубчик, прибереги свое рвение, – пародируя Никиту Михалкова чуть сиплым голоском заявил Добрыня, – не то головы не снесешь.

Охранник почуял – свой. И пустил.

– Держи, голубчик, – ласково шепнул главный режиссер, награждая охранника шариковой ручкой, украденной в немецком банке.

Тот взял под козырек.

Добрыня брел пустыми коридорами, проклиная судьбу и кураторшу Михрюкову, которая спровадила его сюда, – от греха подальше. По просьбе мамы, но Добрыня про то не знал. Мама спасала сына от ненужной девушки из Конотопа, в то время как единственная возможность вознестись была женитьба на той, на которой мама хочет, и попозже, лет через десять.

Неожиданно коридор вывел во внутренний двор, заваленный декорациями. Первый снежок уже выпал. Дворник лениво подметал падающие хлопья. Зиму обещали снежной и холодной. Пусть пока погуляет.

– Ну, как жизнь? – хлопнул дворника по плечу режиссер. – Как звать-именовать прикажете?

– Абдусалам, ваше превосходительство, – правильно ответил дворник.

– Умница, – порадовался Добрыня.

– Служу России, – ответствовал Абдусалам.

Добрыня насторожился – а ну как его эксперименты не пройдут?! А ну как его выпрут через неделю?!

Директор театра показался ему милым, интеллигентным человечком, озабоченным обновлением театральной репертуарной политики и привлечением зрителей. Он протянул ему руку, на которую Добрыня не обратил ни малейшего внимания. Он никогда и никому не пожимал руку.

– Иван Иваныч, – сказал директор приветливо и иронически добавил: – Иванов.

– Бывает, – согласился Добрыня, – а я Добрыня.

– А по батюшке? – поинтересовался Иванов.

– Исаакович, – весомо и с вызовом ответствовал режиссер.

В голове у Иванова затикало: «Но позвольте, называли совершенно другое имя. Произошла подмена. Как это может быть. Срочно выяснить».

Иванова крышевала серьезная организация, не допускающая ошибок.

– Добрыня – былинное имя, – вспомнил начальные классы директор, – а как же вас матушка называла?

– Так и называла. Добрыня Исаакович.

Режиссер обозревал почетные грамоты, аккуратно развешенные по стенам. Безликое имя директора там отсутствовало. Но сотрудники театра упоминались щедро, особенно его умилило имя Абдусалама Ибрагимова, который получил почетную грамоту и денежную премию за неукоснительное исполнение своих обязанностей.

– Чем удивлять будете? – спросил директор. – Ваши творческие планы? Мы, как ни странно, плановое хозяйство, и нам надо утверждать бюджет, дабы не попасть в ситуацию, не к ночи будь помянуто имя вашего коллеги, Серебренникова. Кстати, как вы к нему относитесь?

Добрыня молчал, не вслушиваясь в словесный поток Иванова.

– Ведь, в сущности, любой творческий процесс несомненно явление божеское…

– А какие обязанности у Абдасалама Ибрагимова? – перебил Добрыня.

Иванов запнулся, но взял себя в руки:

– Театр начинается не только с вешалки, он начинается с хорошо подметенного двора…

– И какая у него денежная премия?

– Поощрительная.

– И…

– Мизерная.

– И…

– Точно не помню. Но он был доволен. Тут ведь главное не эти жалкие копейки, а уважение коллектива, доверие дирекции. Человек должен чувствовать себя…

– Ставить буду свою пьесу, называется «Антиидиот», для полного состава труппы. Ладно, мне надо еще познакомиться с людьми.

И Добрыня покинул кабинет в высшей степени невежливо – так показалось директору, который сразу же бросился к телефону, чтобы выяснить всю эту нестыковку.

Труппа на встречу не пришла, оказалось – не позвали. Город был не очень большой, но возможности дополнительной подработки находились. Кто на рынке, кто в школьном кружке, кто на местном радио.

Добрыня вышел через совершенно неосвещенное фойе за кулисы, потом на ощупь пробрался на сцену. Тусклый дежурный свет не давал пропасть в темноте, но указаний тоже не давал. Оказавшись неожиданно на большой сцене, Добрыня задохнулся от счастья. Магия всех театров мира обняла его со всех сторон и шепнула: ты дома! Выходной в театре. Ни единой души. И так славно.