Анна Родионова – Живые люди (страница 63)

Проходя через внутренний двор, он опять увидел Абдусалама. Он все так же задумчиво подметал редкие падающие с небес сентябрьские снежинки.

Потом прогулялся по главной улице Ленина и позвонил своей подруге из Конотопа. Подруга там давно не жила, она там только родилась, но этот чертов Конотоп прилип к ней навсегда. А жила она последние двадцать три года в Москве, окончила ГИТИС как режиссер, и звали ее Маруся. Маруся и Добрыня были хорошей парой, только не всем так казалось.

– Ну как? – спросил милый грудной голос, а ведь она была отнюдь не певица, но этот низкий регистр Добрыню всегда волновал.

– Нормально, – сказал он, – ты там выяснила?

– Конечно. Все согласны. Ведь никто не трудоустроен в Москве, а тут такая возможность. А ты про них рассказал?

– Кому? Тут никому ничего не интересно.

– Репетировать начал?

– Завтра. Приезжай скорей.

– Только учти, у меня сроки поджимают. Ты мне сколько дашь времени?

– Сколько захочешь.

– Ты так говоришь, как будто ты там единственный военачальник.

– Обнимаю.

– Ну давай. Чмоки-чмоки.

На следующий день встреча с труппой тоже не получилась – из актеров не было никого, пришли сотрудники театра. Сели и смотрят на него. Чего хотят?

– Распределение ролей, – тусклым голосом произнес Добрыня и стал, невнятно и пришепетывая, называть неизвестные имена и имена актеров из списка, который ему перед встречей принесла завлитка.

Дочитав, перешел к тексту. Гримерша, реквизитор, костюмерша и буфетчица нервно ерзали. Для них это была тяжелая повинность выслушивать современную бессюжетную пьесу, лишенную героических образов.

Добрыня так же бесцветно дочитал все до конца и сказал:

– Завтра в одиннадцать первая сцена. Кто не придет, снимается с роли.

И быстрым шагом покинул театр.

Возле Абдусалама опять задержался. Он почему-то был ему интересен.

– Ну что, брат, – сказал он дворнику, – жизнь-то как?

Абдусалам замешкался. Текст забыл.

– Так точно, ваше благородие, – отпечатал он наконец, пристукивая лопатой по голому асфальту.

– На что премиальные пошли? – поинтересовался Добрыня.

Абдусалам поискал подходящую реплику и не нашел. Добрыня переспросил:

– Тебе дали деньги, и немалые, я проверил, спрашиваю просто из любопытства: что купил? Скребок, лопату, машину «ауди», квартиру на Мальдивах?

– Вашими молитвами, сударь, – вспомнил дворник.

– Значит, на Мальдивах?

– Так точно, ваше преосвященство.

– Ну раз молитвами – значит, преосвященство, – одобрил режиссер. – А ты часом не пьющий?

– Никак нет, мусульманин.

– Значит, кокаин, – осенило Добрыню, – не поделишься?

– Рады стараться, – гаркнул Абдусалам.

– Ну так загляну вечерком?

– Почту за честь, – неожиданно логично ответствовал дворник.

И поднял лопату, как знамя полка.

Иван Иванович дозвонился до Михрюковой. Кураторша говорила с ним до того неприятным голосом, что он сразу понял: звонит не туда. Сказала, что все согласовано с кем надо и нечего время отнимать. Тогда он решил позвонить туда, куда он обычно звонит, просто не хотелось по мелочам важных людей дергать. Но связь не получилась. Как будто они жили в начале прошлого века и общались по пневматической почте, а не в век интернета и ватсапа. Придется держать нос по ветру и выжидать.

Абдусалам жил в маленькой квартирке в новостройке. На каждой стене висел отдельный ковер. И на полу был ковер. Добрыня сразу понял, что обувь надо снять. Скинул свои кроссовки.

Но Абдусалам принес ему таз с теплой водой и чистую тряпочку. Добрыня беспрекословно вымыл ноги. Даже приятно.

Потом он сел на ковер, и Абдусалам подоткнул его для баланса со всех сторон подушками. Сам сел без всяких подушек, ноги буквально сплел узлом.

Кроме ковров, в квартире ничего не было, никакого кальяна. Вообще ничего.

– А ты где ешь, Абдусалам?

– Я молюсь.

– А спишь здесь?

– Я молюсь.

– А где твои лопаты?

– Бытовка.

Добрыня понял, что он попал в мечеть.

– А где твоя семья, Абдусалам?

– Нету, – исчерпывающе ответил дворник.

Он не хотел говорить. Он хотел молчать. Ему нравилось молчать. Молчалось легко.

За окном стемнело. В комнату светил уличный фонарь. Сколько сидели, было непонятно. Просто хорошо сиделось. Ни есть, ни пить, ни болтать – не заниматься привычным способом человеческого общения. Просто молчать.

Время куда-то отступило. Его просто не было. Это была нирвана. Пропало пространство. Наступила лень, которую Добрыня никогда прежде не испытывал, в ней была мудрость, был покой и было прозрение, как дальше жить. И вообще как ставить спектакль.

Вдруг Абдусалам тихо гортанно запел, встал на колени, и Добрыня понял – пора уходить.

Тихо засунул ноги в кроссовки, не удалось до конца всунуть – так и пошел, наступая на шнурки, раскорячив ноги, лишь бы не помешать святому делу – намазу.

Утром в репетиционной комнате сидело пять женщин весьма среднего возраста. У каждой в руках был текст – молодец завлитка, обеспечила.

Когда он вошел, все пятеро встали, как школьницы.

– Садитесь, – подыграл Добрыня, доставая свой гаджет с текстом пьесы, – читаем подряд, каждый по реплике.

Женщины приготовились. Потом одна вдруг спросила:

– А пьесу кто написал.

– Гутерман. Поехали.

Начали с трудом, спотыкаясь на каждом слове, будто на иностранном языке. Потом вдруг попалась смешная реплика, и самая смелая, которая спрашивала про автора, вдруг рассмеялась и сказала:

– Это вы написали? Гутерман – это вы?

Добрыня не отрицал. Пошли дальше. Вдруг опять хмыкнули. Читали просто для знакомства с текстом, поэтому не наигрывали, не пыжились, а просто старались понять, что происходит.

В конце репетиции в зале появился директор. Актрисы стали посматривать в его сторону – их волновало, когда же дадут зарплату или опять не дадут.