Анна Родионова – Живые люди (страница 47)

– Важный гость, просит принять.

И ушел в тень, даже совсем исчез – из зала ресторана послышались голоса посетителей.

– У тебя хасада, – вдруг спросил Саид, – вялость, лень, скука. Есть?

– Не знаю.

– Узнаешь. У кого хасада – он пропал, только Аллах поможет. Любишь уединение? Не уверен в себе.

Стив прислушался к себе и понял – есть хасада.

– Змеи, огонь, кровь, мыши снятся?

– Не помню.

– Снятся, я по глазам вижу. Это зависть. Какие суры читаешь?

– Я в армию ухожу.

– Всегда можно найти время. Сафара ходишь? Сухое омовение. Половой акт сделал – омылся. Чистая земля очищает мусульманина не хуже воды. Идешь строем, сделали привал – сразу сухое омовение и намаз. Тогда хасада не страшна. Уйдет от тебя, не будут мыши сниться.

Опять внимательно посмотрел. Стив изобразил напряженное выражение интереса к информации, а сам думал: «Какого хрена я сюда приперся?!»

Саид буквально вонзился в гостя острыми глазами:

– Что хочешь?

– Привет от друга.

– Как звать?

– Бельды.

Долгая пауза. Потом:

– Пусть зайдет.

Помолчали.

– Больше ничего?

– Ничего.

Саид махнул рукой – можешь идти.

Забыв вдруг как надо по-арабски прощаться, Стив вылетел пробкой из лагманной. Тема полового акта была интересной, но не актуальной. Хотя ради Ляльки он был готов есть сухой песок, даже не самый чистый. И совершать намаз. Если понадобится.

Около лагманной что-то происходило неприятное. Опаздывать на сбор призывников Стив не хотел и начал протискиваться сквозь агрессивную толпу, негромко бормоча строки Омара Хайяма. Его услышали и пропустили. Висело неприятное агрессивное ожидание неизвестно чего.

В это время во двор вбежали двое – Бельды и еще кто-то. В руках у этого «кого-то» было оружие. Бельды, увидев Стива, бросился к нему и спрятался за его спиной.

– Тихо, тихо, – сказал он на ухо. – Ну что, примет меня Саид?

– Примет, примет, – Стив старался скинуть с себя грузного Бельды, но вдруг ощутил: что-то тяжелое тычется в спину.

Стив разозлился:

– Иди к черту, – закричал он, – я на сборный опаздываю, отпусти немедленно.

Мимо уха Стива медленно протиснулся холодный металл, и раздался выстрел. Упал тот, второй, толпа стала стремительно редеть. Через несколько секунд Стив стоял посередине двора совершенно один, если не считать упавшее тело неведомого врага Бельды.

Разбираться в ситуации Стиву совершенно не хотелось, и он побежал к метро, стараясь наверстать время. В голове билось – наверное, Лялька пришла и ищет меня, или мама, – а я ей говорил: не ходи!

Взяли его прямо во дворе военкомата. Как он понял – Бельды навел. Ни мамы, ни Ляльки, слава богу, на проводах не было.

С чистой совестью Всеволод Генрихович Эпштейн предстал перед судом.

Ему в голову не могло прийти, что Бельды, прикрывшись Саидом, свел счеты, с кем надо было, и, не моргнув глазом, свалил все на Стива. Братство поднатужилось и хорошо заплатило адвокату.

Объяснения Стива не были приняты судом, обвинение упорно твердило, что по результатам баллистической экспертизы стрелять мог только он. И показывали схемы, похожие на выкройки джинсов.

Стив просил найти хоть какого-нибудь свидетеля. Судья отклонила просьбу, она говорила только про баллистическую экспертизу. Никакие доводы, никакие характеристики из института и ателье не работали. Дело было состряпано: десять лет колонии за умышленное убийство.

Под громкий плач мамы вместо армии ее мальчик направился отбывать десять лет в места не столь отдаленные. «Накаркал себе дальнюю дорогу, – думала мама, – как его отец. Ничего себе – наследственность».

Лялька писала письма почти каждый день – получал он их редко и скопом с большим опозданием. И не сразу понял, что она давно уже ему ничего не пишет. Попросил маму связаться с ней. Оказалось, что Ольга Токмакова уехала из Москвы в неизвестном направлении.

Дальнейшие поиски ничего не дали. Лялька испарилась. Стараясь хоть как-то выживать, Стив начал шить – сначала костюмы для лагерного спектакля по Шекспиру, потом поварихе Ларисе Дмитриевне – таких обширных масштабов, что ему просто стало интересно, как можно одеть эту груду телес и даже украсить. Удалось. Тогда попросили две охранницы – одна из них была даже хорошенькая.

Стиву нашли помещение, поставили подольскую ножную машинку, принесли инструменты: мелки, ножницы, бумагу для выкроек, карандаши, краски, иголки, нитки.

И заработал кутюрье Всеволод Эпштейн и стал местной достопримечательностью. Свадебное платье сшил дочери начальника – зашибись: она его даже надеть боялась: оно переливалась неизвестными науке стразами и топорщилось брюссельскими кружевами, сплетенными собственноручно Стивом.

Он понял – жить можно везде. Он знал – надо выжить хотя бы ради мамы. Чтобы одеть ее однажды в королевские одежды, в сказочные платья, в изысканные туалеты – только бы успеть это сделать, только бы она дождалась, набралась терпения, только бы хватило у нее здоровья и сил.

По ночам ему снились сказки Шахерезады, она стала являться ему почти каждую ночь с личиком Ляльки и в придуманных им шамаханских одеждах. И каждый раз новая сказка. В них он ощущал себя магом и волшебником.

Он подсчитал – как раз к концу срока он станет настоящим чародеем, попросту Кутюрье.

Кукла

Тамара ехала в Ригу на юбилей матери с тяжелым сердцем – в Тбилиси остался в больнице муж Вахтанг, в плохом состоянии. Но Зинаиде Исааковне исполнялось сто лет – разве такое можно пропустить? А тут еще эти бесконечные границы, визы – черт бы их побрал. Как же хорошо мы жили когда-то.

Между прочим, Тамара тоже не девочка, уже под восемьдесят. Но она еще о-го-го. Царица. Ее очень любили в Грузии – она была своя, каким-то фантастическим образом при русском отце и матери-еврейке Тамара была настоящая грузинка: неторопливая речь, значительность жеста, полуприкрытые в легком презрении к банальности мироздания очи, прямая спина, величественная походка и стан юной девушки.

У них с Вахтангом не было детей – боль на всю жизнь у Зинаиды Исааковны. Так хотелось потискать грузинских соплюшек, порадоваться будущей поросли. Но эти драмы в прошлом, не тот возраст, чтобы тосковать по несбывшемуся.

Тамарин отец Федор Федорович ушел в мир иной давно, когда было за пятьдесят, военный на хорошей пенсии, но никому не нужный.

Бесконечно возводил на своем дачном участке различные «курятники» – то теплицы, в которых ничего не росло, то дачные сортиры, которые по степени заполняемости приходилось сносить, закапывать и строить на новом месте. А место было! И какое: Видземское взморье – тихий благословенный берег, сохранявший долгие годы чистоту и безлюдность по сравнению с Рижским взморьем.

Дом он построил сам, архитектура буквы А – скаты доходили до самой земли, создавая вид сказочной избушки.

Много лет Зинаида Исааковна преподавала в медицинском институте латынь, и теперь эти латинские учебники занимали две полки в ее книжном шкафу – и выкинуть жалко, но кому это все нужно.

Теперь она занималась домом, садом, хозяйством и любила по вечерам играть с соседкой в карты в «три листика» – игру, популярную в ее студенческие годы.

Еще она любила в летние месяцы доставать с чердака платья, каждое напоминало различные вехи: свадьбу, рождение дочери – вот как раз невыводимое пятно от пролитого кофе, официальные мероприятия в мединституте, прогулки по берегу под осенним балтийским ветром. В магазин она ходила с сумкой на колесах – брала немного, на каждый день. Всегда носила шляпку – летом соломенную, зимой меховую, весной и осенью берет. На жизнь ей хватило четырех головных уборов. Жизнь была насыщенная, но монотонная.

Юбилей отмечали в пляжном ресторане «Перл». Их было трое: Зинаида Исааковна, Тамара и соседка Марьиванна, коммунистка.

Зинаида Исааковна захватила с собой в ресторан толстую тетрадь с записями шуток и анекдотов, которую вел в течение многих лет Федор Федорович. И в ожидании заказа она стала читать его записи с комментариями. Самое смешное – комментарии, анекдоты были вполне бородатые, растиражированные временем, а вот замечания типа «Не смешно, при чем тут евреи» звучали забавно.

Тамара вспомнила, как отец всегда просил рассказывать свежие шутки и терпеть не мог «армянское радио», но все равно каждый анекдот записывал, говорил – пригодится, все история.

Официантка принесла хлеб в плетеной хлебнице и прислушалась. Зинаида Исааковна сама хохотала над каждым анекдотом. После анекдота про чукчей официантка с характерным латышским акцентом спросила:

– Это смешно?

Марьиванна, которой самой не нравились антисоветские шутки, поджала губы – не твое, мол, собачье дело. Тамара же была начисто лишена чувства юмора, в молодости она даже наивно спрашивала, выслушав анекдот: «Это все?» Потом перестала. А Зинаида Исааковна, давясь от смеха, произнесла по-латышски целый монолог, она отлично знала этот язык.

Официантка дослушала и вдруг улыбнулась. Обслуживала идеально. Сразу принесла бутылку любимого Зинаидой Исааковной «Просекко».

– Что ты ей сказала? – царственно поинтересовалась дочь.

– Ах, боже мой, с каждым человеком можно найти общий язык.

– А с зулусами ты говорила бы по-зулусски? – не отставала Тамара.