Анна Родионова – Живые люди (страница 30)

Когда Лена Эпштейн вернулась, слегка утомленная длительной прогулкой и ожиданием в скверике, все было кончено – Соня крепко спала, студент с рукописью исчез, не заплатив. Но Лена простила – ради подруги можно и пострадать. Впрочем, на следующий день она из него деньги выдрала, встретив в заводской столовой.

Так вот и возникли Сонины дети – и неужели она могла хоть что-то требовать от бедного студента? Когда забеременела, была счастлива и больше ей ничего не надо было.

Лена Эпштейн перед эмиграцией в Израиль встретила режиссера и натурально все рассказала, тот так хохотал, ну просто не мог остановиться, что Лена встала в тупик – чего это он так веселится. А тот доброжелательно поведал, что у него аномалия – нехватка «чего-то мужского» и у него детей не может быть. Чего у него нехватка, Лена не поняла, но была потрясена этим фактом. Но потом все закрутилось с оформлением, прощанием с друзьями, раздачей жалкого барахла – она и забыла.

Соня от нее на память получила потертый коврик, самодельно разрисованный Лениной мамой в разгар голодомора, – ковриками они и спаслись, а этот был просто память. Ну как не взять от подруги такую малость. К этому Лена Эпштейн присовокупила фотографию размером чуть больше паспортной – Ленина.

– А это зачем? – поразилась Соня.

– Знаю, сама диссидентка, но мама этот снимок очень любила, ну пусть у тебя будет.

В благодарность за все, что с ней произошло, Соня повесила над своей кроватью самодельный коврик с почти уже стертыми когда-то алыми маками и рядом фотографию вождя революции.

Девочки еще в детстве спросили: «А кто это?»

Софья Александровна ответила: «Дедушка Ленин».

Девочки поняли – дедушка Лены Эпштейн. И так с этим и жили вплоть до школы. Но как они были удивлены, когда фотографии дедушки тети Лены оказались в каждом классе, в кабинете директора и даже в столовой.

В собственной квартире Софья Александровна развернула свой медпункт. Помогала, как умела, и ей помогали, как могли.

Каждое изменение в жизни девочек становилось событием. Когда к концу первого года они пошли – Софья Александровна устроила праздник: позвала Федора Ивановича с Алевтиной. Олег тоже пришел в качестве личного фотографа.

Как забавно смотрелась эта веселая кутерьма – все три в одинаковых платьицах, босиком, с живыми, веселыми голосами. Любочка всегда выделялась – она даже ростом была выше. А отличить Верочку от Нади пока не всегда удавалось. Софья Александровна стала им завязывать разные бантики – Верочке синий, а Наде зеленый.

Нашлись люди, донесли, что у Софьи Александровны подпольный медицинский кабинет. Так кончилось их безоблачное счастье, и начались долгие бесконечные суды, на которых никак не могли придумать, как наказать преступную медсестру, чтобы не прослыть окончательными мерзавцами. Как ни странно, тогда это заботило даже самых жесткосердных представителей руководящего сословия.

Пришлось девочек отдать в заводские ясли и самой пойти работать. Сердце обливалось кровью по утрам, когда приходилось вынимать их, сонных, нежных, из мягких уютных кроваток и тащить на трамвае через весь город, чтобы через пять часов, – как мать одиночка Софья Александровна имела короткий рабочий день и работала на полставки, – опять тащить измученных девчонок на том же трамвае домой.

Но зато у них был свой дом – Софья Александровна мужественно отрицала свою преступную деятельность, боясь только одного: чтобы не отобрали детей!

В одну комнату поселила студента сельхозтехникума – он почти не платил, иногда покупал хлеб и пачку чая со слоном, но его присутствие придавало полноценность их семье. Девчонки Митю обожали – он тоже млел, когда вся эта мелочь начала говорить – да как разумно, да как складно. И что интересно – у каждой свой характер!

Потом во взрослой жизни спустя много лет они встретятся в местном универсаме, и Митя ахнет: «Какие же красавицы выросли!» А уж как они его затормошили, как защекотали – он сразу побежал в бакалейный отдел купить торт – и все торжественно пошли отмечать встречу.

– А где Софья Александровна? – спросил он, входя в знакомую квартиру и снимая обувь. – На работе?

Пауза сама за себя сказала: нет ее на этой земле.

Выросшие девочки молчали: а что тут скажешь: от тюрьмы да от сумы не отрекайся!

– А кто живет в этой квартире? – спросил Митя, разглядывая знакомые вещи, и в его комнате все те же обои и книги на полках.

– Музей, – ответила Люба, – здесь музей нашего детства.

– А мы живем в разных городах, – пояснила строгая Вера, – мы сегодня случайно здесь, просто мамин день рождения – ей сегодня было бы семьдесят пять.

– Ой, как хорошо, что ты здесь, – обрадовалась Надя. Сейчас мы накроем стол, сядем и будем рассказывать свою жизнь.

– Надя, а тебе сколько?

– Тридцать.

– А тебе? – обратился он к Любе.

Все засмеялись и Митя тоже – вот дурак!

Быстро накрыли на стол, сели и выпили красного вина в память о матери.

Наступила легкая пауза.

– А в чем ее обвиняли? – вдруг спросил Митя прямым текстом.

Надя после паузы сказала весомо:

– В злостном нарушении финансовой дисциплины.

Вера мягко уточнила:

– У нее нашли деньги, которые ей дали, когда мы родились. Это были еще старые, дореформенные деньги, но в суде не стали разбираться.

На самом деле три тысячи – стало триста рублей, но в обвинении фигурировала сумма три тысячи. Это уже была статья.

Помолчали.

Люба сказала:

– Но мы это всё узнали, когда выросли. Потом, когда мама стала болеть…

– Прекрати, – вдруг хором вскрикнули Вера и Надя, – не надо, не надо!

Люба замолчала.

Вера сказала:

– Невежливо, пусть сначала Митя, он же гость.

Тогда Митя, недоумевая, спросил:

– Когда умерла Софья Александровна?

Девочки молчали. Он понял, лучше не спрашивать.

– Ну а я работал агрономом, и даже успешно – вывел новый сорт овсянки.

– Да ну, – не поверили девочки: – Какой?

– Овсянка растет очень медленно и успевает ко времени урожая пропитаться сахаром, молоком, немного медом.

Надя и Вера бросились к нему, как в детстве, и стали колотить кулаками – не больно, но вредно.

Люба сказала:

– Давайте я про себя расскажу. Пропускаю школьные годы…

– Да, да, да, – затрещали Надя и Вера и отпустили Митю, – давай сразу про цирк.

– Про цирк? – переспросил Митя.

– Она в цирке работала, под куполом.

– А вот цирк как раз начался в школе. У нас был учитель физкультуры – бывший спортсмен. Он стал нас учить акробатике, трюкам всяким, секретам.

– В каком ты была классе? – не понял Митя.

– В третьем. Я гибкая, он сразу заметил и стал меня тренировать.

– А сестры тоже?

– Что тоже? Нет, они были не со мной. Я там одна была.

– Где там?

– И вот я стала целыми днями вертеть кульбиты, карабкаться по веревке, прыгать с высоты, он мне, правда, сказал, что поздно уже в цирк идти. А я ему – нет, не поздно, мне десять лет. Он засмеялся – начинать надо с самого рождения. А я упорная.

– Она очень упорная, – подтвердили старшие сестры, – очень. Знаешь, сколько раз она падала? У нее все кости переломаны.

– Ой, ну ладно. Главное, я добилась всего – хоть немного, но поработала в цирке.