Анна Родионова – Живые люди (страница 18)
Спустя годы Оля примет ее последний вздох. На поминках скажет Нюте: «Она буквально испустила дух в одно мгновение. Как лопнувший воздушный шарик: раз – и пустая оболочка».
Опять забрезжила командировка в Будапешт. Опять споры – ехать Ларисе или нет. Она категорически не хотела. Обстановка в семье была тяжелая.
Алик очень был зол на свою подругу, которая, не поговорив с ним, посмела прийти к ним домой. Это предательство. Впрочем, он просто не хотел ничего знать – вычеркнул ее из своей жизни. Лариса победила. Не сразу удалось хоть как-то наладить семейные отношения. Женщины прощают, но не забывают. Призрак беременной Квашиной прочно поселился в голове Ларисы. При первом же споре появлялась эта мерзкая баба и работала аргументом со стороны Ларисы. Алик замирал – с его стороны аргументов не было.
Лариса с ним не разговаривала, она стала писать письма мелким почерком золотой медалистки, снова и снова оживляя основательно приевшийся Алику образ прошлого.
Он не виделся со своей пассией, как называла ее Лариса, попытался узнать про ребенка – глухо, похоже, был шантаж. Лариса звала его «папочка» и даже подарила детскую игрушку – грузовичок, точную копию советской пятитонки.
Тогда зародилась та страшная болезнь, которая убьет ее спустя годы, а пока она просто вела бесконечную войну на уничтожение – не замечая, что уничтожение происходит в ней самой. Как спасение – опять командировка в Венгрию.
Берта украшала елку. Максимка вступил в возраст подростка и презрительно фыркал на ее сантименты. Демонстративно читал «Графа Монте-Кристо». Ему двенадцать, он прекрасно знает, что его усыновили и беззастенчиво этим спекулирует. На любое самое скромное замечание заявляет – а своему родному сыну ты бы так сказала? На что Берта отвечает всегда одно и то же: ты мне родной!
Ей проще было все делать самой: мыть посуду, подавать обед, таскать сумки, даже елку с Ярославского вокзала она притащила сама через всю Москву. Совмещать быт и работу стало легче – Максим любил оставаться один. Тогда он мог валяться на диване и мечтать, что он находит клад и становится мстителем. Первым делом он находит своих родителей и заявляет: «Вы бросили маленького мальчика, вы предали его, вы не захотели его знать… Так получайте же…» Что получать – он еще не придумал. Но придумал страх в их глазах, ужас от его слов и, конечно, восхищение, каким он стал красивым и сильным.
Звонок в дверь прервал украшение елки. Берта, пошатнувшись, слезла со стула и пошла к двери. Открывать самой дверь тоже было проще.
На площадке стоял, отвернувшись, какой-то мужчина.
– Вы к кому? – спросила Берта. – Мужчина медленно повернулся. – Лешка! – ахнула она. – Что случилось?
– Новый год, – сообщил он и вошел, аккуратно вытер ноги, помедлил на тему тапочек, но Берта молчала, протянул ей пакет.
– С праздником!
Максимка смотрел с интересом. Визит рифмовался с графом Монте-Кристо.
– Ну привет! Что читаешь? Молоток! А «Три мушкетера?»
Максим фыркнул:
– Давно.
– А «Королева Марго?»
– Для девчонок.
– Тогда «Хроника времен Карла Девятого».
– Тоже Дюма?
– Проспер Мериме.
– Лешка, там же эротика.
– Самое оно. Пусть читает.
Максим затаился, стараясь не забыть название. Автора он не запомнил.
– Ну что, мои дорогие, как живете? – фальшиво спросил гость.
– А как твои индусы?
– Завязал. По здоровью.
Наступила пауза. Берта не проявила интереса. Им было по сорок, и у каждого накопилось слишком много проблем. Лезть в чужие не хотелось.
– Хочешь чаю?
– Хочу.
Однако визит не праздный. Одной вежливостью не обойдется.
Берта пошла на кухню. Лешка записывал Максиму названия своих любимых книг: «Остров погибших кораблей», «Лунный камень», «Женщина в белом», «Спартак».
В однокомнатной квартире не уединишься. Максим буквально прилип к гостю. Берта ощутила, как же мальчику не хватает мужского внимания. Сели втроем на кухне.
– Ребята, – сказал Лешка, – у меня беда.
– А что? – спросил Максим.
– Заболел.
– Надо лежать, – посоветовал мальчик.
– Да я еще полежу. Скоро… Паркинсон.
Берта заметила, что он держит чашку двумя руками, стараясь справиться с дрожью.
– Это серьезно?
– Кажется.
Берта только сейчас увидела, как он сдал: балованный профессорский сынок, бодрячок Аракелов выглядел гораздо старше и Никиты, и Артура. Кожа на висках провисла. Веки отекли. Пропал блеск остроумия и хулиганства, которым он когда-то ее пленил. Старенький испуганный мальчик.
Максим вдруг встал и обнял его. Никогда в жизни он не обнимал ее, укол ревности был мгновенный.
– А где ты был раньше? Когда мы… мы… мы… – она захлебнулась от слов, которые не имели смысла перед этим униженным болезнью человеком.
– Ничего, – сказал Максим, – будешь жить у нас, я буду за тобой ходить.
Берта молчала.
Лешка обнял Максима и заплакал.
Артур водил свою «Волгу» очень осторожно – у него не было прав. В Венгрии это сходило с рук. В Союзе он даже не пробовал. Лариса приехала к нему на майские и была поражена: как изменился город. Его улицы, набережные, восстановили взорванный во время войны мост Эржебет, открыли массу кафе и даже знаменитую улицу Ваци сделали пешеходной. Можно было идти и глазеть по сторонам: какие разные магазинчики и уличные певцы.
И чудо: в посольстве им сделали поездку в Вену на один день. Артур колебался – вести ли самому машину или попросить посольского шофера Янчо. Но Янчо уехал на праздники в свою деревню, и выбора не было. Коллеги утешали Артура, что граница между Венгрией и Австрией почти прозрачная и проверяют только визу, а не права. Артур решил рискнуть.
Выехали очень рано, чтобы на Вену осталось больше времени. Вел осторожно. Рядом с ним сидела Лариса с картой на коленях и проверяла маршрут. «Лоцман» – назвал ее муж.
Предстояла сказочная поездка, и стояла сказочная погода. Дунай нес свои воды величаво, не интересуясь границами и политическим устройством окрестных берегов. Чего он только не видел на своем веку! В бумажнике Артура лежали вместе с форинтами австрийские кроны. Он чувствовал себя капиталистом во всех смыслах этого слова. Жизнь улыбалась во всю пасть – так сформулировал свое житье-бытье везунчик Смирнов.
– Расхвастался, – фыркнула Лариса, – не сглазь, Алик. Впереди граница.
Сначала их легко выпустили, а потом совершенно безответственно впустили в натовскую капстрану – Австрию. Шлепнули штамп, даже не посмотрев на физиономии.
– Салаги, – добродушно сказал Артур, – их бы к нашим на обучение или в твой музей – как на медвежьих лапах через границу бегать.
Незаметно возникла Вена, и первая проблема была – язык. Немецкого оба не знали. Чисто по-школьному знали английский, это называлось «владею со словарем». Венгерский там никому не был нужен.
Артур достал разговорник и прочитал: «Guten Tag»[1]. Ему показалось – этого достаточно. Лариса внезапно оробела.
Вокруг был город Генделя и Моцарта. Позолоченный Штраус пронесся мимо. Гигантский памятник всеевропейский теще Марии-Терезе, рядом музей, потом еще один, потом еще. Около какого-то магазина пристроили свою «Волгу» и пошли пешком, впитывая в себя доблесть и славу прежних времен.
Перенасытившись достопримечательностями, купили штрудель прямо на улице и сели жевать, прислонившись спинами к каменной вечности.
– Пора, – сказал Артур, – пока не стемнело.
Обратный путь показался длинным. На дорогах были пробки, на границе – очереди. Когда наконец дорога пошла по Венгрии, начался дождь и очень быстро стемнело. Артур бесконечно протирал запотевшие стекла. Лариса предложила: давай окна откроем! Алик, ты меня слышишь?
Неожиданно Алик попросил:
– Посмотри, я могу повернуть?
– Куда? – Лариса не поняла вопроса, до Будапешта оставался примерно час.
Артур сказал: