Анна Родионова – Волшебный магазин (страница 17)

Следующий день был посвящен истории самого Каньона и с какого края к нему лучше подбираться: с южного или с северного.

Это наводило на мысли о сообществах декабристов.

Опять немного поругались: хорошие были декабристы или плохие. Алик защищал идеалы прошлого, Майке было до лампочки, и она охотно соглашалась с современным взглядом – нечего было будить Герцена.

Вечерами они смотрели с балкона на звезды. Как они там, над Каньоном, светят?!

В организме все время что-то болело: голова, уши, зубы, спина, живот, но не сразу вместе, а по частям, и главное, если у Майки болело горло, то у Алика – ноги. Или наоборот.

Было о чем поговорить за завтраком. Делился, конечно, Алик.

Весь вечер, накануне юбилея, Алик играл на гитаре и пел все песни КСП2, которые он когда-то знал. Майка тоже знала их наизусть. И они ей изрядно надоели. Но на этот раз Алик пел так, как в молодости, когда они ходили по гостям и он был молод и носил, как истый каэспэшник, баки. Сейчас он тоже изрядно оброс. Приходилось Майке брать в руки ножницы – она эту швабру на щеках не выносила.

С открытого балкона доносилось пение городской пташки. Майка уже испекла пирог и разрешила съесть по куску загодя.

Вдруг Алик запел: «Клены выкрасили город колдовским каким-то цветом, значит, снова, значит, снова бабье лето, бабье лето!» – это была их песня, песня их первой встречи. Тогда при свете костра на КСП Алик пронзил ее сердце взглядом из-за гитары – это был особенный взгляд, он проникал в ее тайные мысли, в ее скрытые желания, в ее сокровенные мечты. Это было вчера, это было вот-вот, только что. И захотелось быть молодой, и показалось, что бабье лето еще будет.

Майка стала подпевать. В глазах мужа она была все такой же веселой девчонкой с филфака, об которую он когда-то споткнулся на всю жизнь. Их глаза встретились, и Майка смутилась.

Ночью, когда она наконец заснула со снотворным, Алик пришел к ней. Они давно спали раздельно – из-за храпа. Оба яростно храпели и обвиняли друг друга. Алик даже купил у какого-то прощелыги специальный электробраслет от храпа и подарил жене на Новый год.

После боя курантов и выступления президента Майка надела браслет и включила какую-то кнопку. Стала ждать. Браслет нагрелся и стал бить током. Майка содрала его с руки и закричала:

– Что ты купил? Кто тебе это продал? Сам попробуй!

Алик обиделся, но пробовать отказался категорически.

Они поссорились и разошлись по разным комнатам, благо их было две.

И вот сонная от таблеток Майка слышит шорох – это Алик в темноте ищет ее кровать – забыл, где она находится.

Потом вскрикнул и застонал, ударился о раму открытого окна, – Майка спала с открытым окном даже зимой.

– Что? – нетвердым голосом спросила жена.

– Окна у тебя тут распахнуты. Холод собачий.

Закрыл и двинулся на ее голос. Забрался под узенькое одноместное одеяло и подоткнул под голову одинокую подушку. И опять застонал.

– Что? – спросила Майка более четким голосом.

– Лед нужен. Лоб раскроил.

Майка метнулась на кухню к холодильнику. Лед примерз так, что его надо было отбивать тесаком. Отбила с куском холодильника. Алик стонал все громче.

Зажгла свет – крови не было. И шишки тоже. Но приложила лед. Погладила, поцеловала, прижалась – первый раз за весь карантин захотелось прижаться тесно-тесно. От Алика пахло счастьем – от него всегда пахло счастьем.

Алик отбросил лед и погасил свет.

Утром Майка не могла проснуться. Сознание пряталось где-то в глубине ее тела и не получало контакта с внешним миром. Иногда в поле зрения появлялся Алик с открытым ртом и исчезал.

Ей хотелось докричаться, чтобы он надел на нее кофту, потому что холодно, но Алик ее не слышал.

Потом ей показались чужие голоса – наверное, телевизор. Свет в комнате был притушен. Она решила поспать.

А теперь она качалась в гамаке. Ей в лицо, как в окошко, заглянул человек в маске и что-то спросил. Майка закрыла глаза – все равно ничего не слышно. Звук выключен.

Ее укачало, и голова стала кружиться. Плохо, когда лежишь и кружится голова. Ненормально. Удалось уснуть. Во сне голова не кружилась.

Ее явно транспортировали. Ну и пусть. Все равно.

А жаль, что Алик все-таки не крестился. Не уговорила.

Опять кто-то заглянул в ее окошко. Или это Алик?

В молодости Майка мечтала иметь талант. Делать что-то лучше других, например, крутить хулахуп, или танцевать твист, или петь под гитару. Потому и на Алика запала, что он пел, и хорошо пел, чисто. В любой компании он был необходим. А она иногда помогала на кухне мыть посуду.

Теперь ее стало подбрасывать, как бадминтонный воланчик. Вверх – вниз, вверх – вниз.

И в бадминтон не научилась. Мазала мимо волана.

Если бы у них были дети, они смогли бы ее научить, например, плавать. Но дети не получились.

Теперь они сами были детьми друг для друга. Им было достаточно. Погладить по седеньким кудрям и сказать: «Неплохо выглядишь, старуха!» Вот и весь секс.

Ее стало трясти. Вот-вот, сейчас ее выкинут.

«Не надо, – хотелось закричать, – я еще пригожусь. Я могу посуду мыть и учить людей старой фонетике, когда ударение в словах “по средам” ставилось на первый слог, а “жалюзи” произносили жалобно – тоже на первый слог, и при этом никто толком не знал, что это такое».

Кто-то грубо говорил на неизвестном языке. Ее ощупывали, наверно, врачи. А что с ней, почему она не может говорить?

Опять провал. Открыла глаза. Какой ослепительный свет! Какая желтизна!

Пусто. Тихо.

– Где мы?

Как хорошо, что он меня услышал, надо повторить:

– Где мы?

Немного смущенный голос Алика:

– Мы в Великом Каньоне с южной стороны.

– Что со мной было?

– Ты спала.

Майя постаралась оглядеться. Алик протянул руку и помог сесть.

Вокруг изливался божественный свет, смешанный из солнечных лучей, легкого тумана, похожего на дыхание странных безлесных скал, и светлого взгляда Алика, с тревогой всматривающегося в ее лицо.

– Мы в раю? Мы вместе?

Ей смертельно хотелось спать, но Алик не давал – теребил, дергал, заставлял открыть глаза и смотреть, смотреть, смотреть.

Вокруг высились монолитные каменные изваяния, похожие на гигантские женские фигуры.

Они сидели на краю скалы, вокруг простиралась бесконечная необозримая степь.

– Поздравляю, – сказал Алик, – ку-ку, шестьдесят лет промучились.

– Что со мной было? Кома?

– Да нет, в коме я бы тебя не дотащил. Ты просто спала, изредка просыпалась. Да ладно, ты только посмотри, какая красота. Большой Каньон!

Он был так горд, так счастлив, что не обратил внимания на небольшой указатель, который хорошо был виден Майке: «Подольский полигон. Проход воспрещен».

Эверест

Супруги Анастасия Александровна и Анатолий Алексеевич занимались любовью под негромкие телевизионные новости. Делали это обстоятельно и привычно.

Неожиданно супруга громко и страстно закричала: «Ура! Соне Аппельбаум дали Премию Станиславского».

Анатолий Александрович принял крик за оргазм и возгордился.

Тут же раздался громкий стук в стенку. Анатолий Алексеевич замер. Потом продолжил свою работу.