Анна Премоли – Простая история любви (страница 2)

– Ну так найди его где-нибудь! Напиши хоть что-нибудь, черт тебя побери! Видишь вон тот шкаф, справа от тебя? Он ломится от книг, которые авторы приносят мне по две-три штуки в год!

Я поворачиваю голову в указанном направлении и в ужасе округляю глаза. О боже, не может же Норман всерьез сравнивать мои сочинения – без ложной скромности блестящие, пусть и не слишком многочисленные, – с глупыми любовными романчиками, которые пользуются сейчас таким успехом.

Не выдержав, я начинаю хохотать.

– Любовные романы, Норми? Ты и в самом деле предлагаешь мне брать пример с подобного литературного отстоя?

– Любовные романы продаются, дорогой мой. А ты никогда не спрашивал себя – почему? Да потому что людям нравятся душевные истории любви! А что если тебе тоже попробовать свои силы в этом жанре? – внезапно осеняет его.

Я смотрю на него во все глаза, опасаясь, что он совсем съехал с катушек. Может, пока меня не было, он успел пристраститься к наркотикам?

– Подожди-ка, я не пойму, ты сейчас серьезно предлагаешь мне написать какую-то любовную ерунду? Мне? Страдающему гению современного американского романа? – театрально изумляюсь я.

– Ты был страдающим гением. Теперь ты – всего лишь парень, которому придется вернуть полмиллиона долларов, если через два месяца издательство не получит какой-нибудь мало-мальски приличный текст. А у тебя есть эти полмиллиона? – спрашивает он чуть ли не с удовлетворением.

Нет, черт побери.

И он это прекрасно знает.

– Разумеется, нет, – отвечаю я, заметно сбавив недавний гонор. По правде говоря, в последние пять лет мой образ жизни был… как бы это сказать… несколько эксцентричным. А эксцентричность в наше время стоит недешево.

– Вот именно. А значит, почему бы тебе не поразмыслить над идеей написать одну из таких банальных историй любви, благодаря которым процветает мировая издательская индустрия? – с этими словами Норман слезает со своего древнего кресла и направляется к шкафу, битком набитому книгами в отвратительно ярких обложках. Выудив из него какую-то книженцию, он протягивает мне. Но с каких пор цвет фуксии стал считаться социально приемлемым? Неужели за то время, что я проторчал на пляже, мир настолько испортился?

Я чувствую, как все мое тело безотчетно стремится отпрянуть от источника этого раздражающего, назойливого, жуткого цвета. Я не прикасаюсь ко всякой дряни, чтоб вы знали.

– Делайла Ди? – я произношу красующееся на обложке имя писательницы со всем сарказмом, который только может вызвать подобное имечко. Честно говоря, полагаю, что даже у порнозвезд не всегда бывают настолько абсурдные имена. – Норми, да у тебя что, крыша поехала, чтобы представлять интересы этаких авторов?

Он смотрит на меня необыкновенно серьезно.

– У Делайлы Ди за пять лет вышло двенадцать книг. Двенадцать, Эйдан! И каждая ее книга продается немыслимым числом экземпляров, ее можно назвать настоящей звездой…

– Дамских романов, – напоминаю я, не утерпев. Не самая маловажная деталь, как мне кажется.

– Что, прости?

– Можешь называть ее хоть королевой, но правит она, тем не менее, лишь в области любовных романов. А эта область в моих глазах не столь уж и привлекательна…

Мой друг делает глубокий вдох, пытаясь сдержать гнев.

– Тебе бы следовало ее прочесть, – настаивает он. И снова протягивает мне проклятую книженцию.

– Ну хорошо, как-нибудь, но сначала мне придется переделать кучу других дел – яйца, например, побрить… Норман, я тебя в сотый раз спрашиваю: ты что, серьезно? Это же какая-то фигня для теток с нулевым ай-кью. Ты говоришь о дрянной макулатуре, не заслуживающей даже стоять на книжной полке. – Я продолжаю свою речь, распаляясь все больше и больше, потому что, черт побери, меня уже откровенно достали писаки, кропающие коммерческие книги с той же легкостью, с какой они ходят в магазин за продуктами, в то время как мне не удается написать ни одной нормальной страницы. Более того, я до смерти ненавижу любого, кто смог написать двенадцать книг, пока я так и не продвинулся дальше одной. И на данный момент у меня нет никакой надежды, что это число увеличится.

– У тебя есть хотя бы приблизительное представление о том, что именно ты хочешь написать?

– Ну, роман, рассказывающий о жизни… – Я стараюсь изо всех сил уклониться от прямого ответа.

Все книги рассказывают о жизни – это мне представляется очевидным. Во всяком случае, если автора зовут не Агата Кристи и он не имеет ничего против негритят. Вот ее книги и в самом деле больше сосредоточены не на жизни, а на смерти. Если бы я был ее родственником, я бы не спал по ночам. С человеком, написавшим больше шестидесяти книг об убийствах, явно было что-то не в порядке. Да, я на нее в обиде, потому что, если начистоту, шестьдесят – это какое-то нелепое число! Похоже, чтобы с ней поравняться, мне потребовалось бы шестьдесят жизней.

– Ну так возьми и напиши историю любви! – На решительном лице Нормана ясно читается, что он намерен загнать меня в угол. – Ведь нет ничего более жизненного, чем любовь.

– Я тебя умоляю. – На этот раз в моем голосе звучит уже почти нескрываемое презрение.

– Когда ты в последний раз влюблялся? – не унимается он.

– Кто, я? Да я каждый божий день влюбляюсь! – И я изображаю на лице самую убедительную из своих улыбок.

Веки Нормана начинают слегка дрожать, и это служит явным признаком того, что он вот-вот потеряет терпение. Он почти готов взорваться и, пожалуй, даже вцепиться мне в горло. Или как следует дать мне по башке этим томиком цвета фуксии. Боже, не могу же я умереть от удара каким-то дурацким любовным чтивом.

– Эйдан, я говорю – влюблялся по-настоящему! Я прекрасно знаю, что у тебя что ни день, то новое увлечение, но стоит твоей пассии открыть рот, как ты сразу теряешь к ней всякий интерес! – уточняет он с упреком.

Как все-таки он хорошо меня знает. К сожалению. Нельзя вести дела с тем, кто в курсе всех твоих недостатков – это крайне неудобно.

– Поэтому-то я и стараюсь не оставлять им времени на разговоры.

– Эйдан… – вздыхает он в бессильном отчаянии.

– Ну хорошо, хорошо! Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал. – Донельзя мрачное настроение моего агента заставляет меня сдаться. Не стоит злить его еще больше. Ведь как он только что сам мне напомнил, у меня есть целых полмиллиона причин для того, чтобы пойти ему навстречу.

– Хотя бы попробуй сочинить какую-нибудь историю. Какую угодно. И не надо отметать мое предложение изначально только потому, что эта история может оказаться историей любви.

– Я ни за что не напишу историю любви! – решительно заявляю я. Мне не хочется вводить его в заблуждение.

– Этого ты знать не можешь. Никто хорошенько не знает, какого черта творится у него внутри, пока не попробует записать это словами. И прочти эту книгу! – Он снова сует мне под нос злосчастный томик цвета фуксии. Чрезмерно, ужасно, тошнотворно розовый – снаружи так же, как и внутри[1]. Как только кто-то способен взять в руки подобную книгу и не ослепнуть? И потом, что за настоятельная необходимость вечно изображать на обложке голую мужскую грудь? Если бы мы, мужчины, попытались хоть раз проделать то же самое с женской, нас бы обозвали сексистами, если не кем-то похуже. Но вот женщинам это не просто позволяется – это прямо даже считается передовым. Да я вас умоляю…

Я чувствую, что полностью загнан в ловушку – психологически и экономически, – так что мне не остается ничего другого, кроме как принять из рук Нормана злополучный роман. Ну и кирпич. Боже, сколько бумаги впустую потрачено на то, чтобы напечатать какой-то совершенно дрянной романишко…

– «Ненавижу тебя любить»?[2] – читаю я заглавие презрительным тоном. Я и правда не в состоянии притворяться.

– Это шутка, игра слов, это же очевидно.

– Да ладно, я и не знал, что для того, чтобы писать любовную муть, нужно еще и уметь шутить.

– Потому что ты, милый мой, уже вообще ничего не знаешь. Ты ведь уже пять лет как вышел из игры.

Жестко, но справедливо. На мгновение я замолкаю, изучая увесистый том цвета фуксии у меня в руках. Мужская грудь на его обложке настолько широкая и мускулистая, что можно не сомневаться во вмешательстве святого «Фотошопа». По моему глубокому убеждению, американская индустрия дамских романов просто опасна: она порождает в женщинах абсолютно нереалистичные ожидания. Начиная с физических черт – ни один человек не обладает подобным прессом, если только он не культурист, а за культуристами не водится славы великих адептов любви, – и заканчивая психологическими. Из-за этих романов реальные мужчины всегда кажутся ущербными, и поэтому они обречены либо так и куковать в одиночестве, либо соглашаться на компанию психопаток, все еще верящих в сказки. Но разве книги не должны служить своего рода связующим звеном между двумя мирами?

– Хорошо, прочитаю, – соглашаюсь я в конце концов. – Все равно меня мучает бессонница. – Может, эта нудная книженция как раз поможет мне заснуть. А может, она меня посмешит – в том смысле, что все эти глупости, которыми она напичкана, могут сработать получше тех тупых комических шоу, что показывают по телевизору.

Чувствуя, что весь этот разговор, поворачивающийся явно не в мою пользу, меня уже достал, я поднимаюсь с кресла, намереваясь выйти за дверь и бежать отсюда куда подальше – куда-нибудь, где я все еще буду считаться успешным писателем и где мне не нужно будет возвращать полмиллиона долларов. Если только на меня не снизойдет внезапное озарение…