Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 8)
– Peel it. Now. (Почисти его. Сейчас.)
Я начала ковырять кожуру ногтями, толстая и плотная, она пружинила под пальцами. Из-под кожуры брызнул сок, попав на руки. Я вытерла ладонь о джинсы, но она осталась липкой, пахнущей цитрусом и сладостью.
– No, no, like this! (Нет, нет, вот так!) – Лаура выхватила у меня апельсин и ловко сорвала кожуру одним движением, по спирали.
– See? Easy. (Видишь? Легко.)
Я взяла дольку и откусила. Тёплый, сладкий сок потёк по подбородку. Я засмеялась, вытирая лицо рукой, и поймала себя на мысли, что никогда в жизни не ела апельсин на улице. Но здесь было нормой. Жизнь текла, на виду у всех, а я всё ещё пыталась спрятаться.
Мы подошли к прилавку с сыром. За ним стоял пожилой мужчина с пышными усами и красным носом. Он с важным видом нарезал тончайшие ломтики пекорино и выкладывал их на бумагу. Увидев нас, расплылся в улыбке:
– Belleeee! Che voleteeee? (Красавицы! Что хотите?)
Лаура тут же нырнула в разговор. Говорила быстро, громко, размахивала руками так, что чуть не задела стоявшую рядом женщину. Мужчина слушал, кивал, перебивал, смеялся. Я стояла рядом и чувствовала себя невидимой. В Москве покупка сыра занимала тридцать секунд: ткнул пальцем, заплатил, ушёл. Здесь даже выбор пармезана превращался в трёхактную драму с аплодисментами.
Лаура обернулась:
– Anna, you want to try? (Анна, хочешь попробовать?)
Я подошла. Мужчина протянул мне тонкий ломтик сыра на ноже. Я взяла его пальцами, он был маслянистым, скользким, и осторожно откусила. Сыр взорвался во рту солью, остротой, чем-то ещё, чего я не могла назвать.
– E allora? (Ну как?) – Мужчина наклонился ко мне, ожидая реакции.
– Buono. (Хорошо).
Лаура закатила глаза:
– Buono! – передразнила она мой тихий голос. – Anna, you need to say BUONISSIMO! (Анна, ты должна говорить ОЧЕНЬ ВКУСНО!) – Она повернулась к продавцу и прокричала: – È FANTASTICO!
Мужчина довольный засмеялся. Лаура купила сыр, и мы пошли дальше.
– You are too quiet, – сказала она, не глядя на меня. – In Italy, if you are quiet, people think you don’t like them. (Ты слишком тихая. В Италии, если ты тихая, люди думают, что ты их не любишь.)
Я хотела сказать, что В России, если ты громкая, думают, что ты хамка, но промолчала.
Мы пошли дальше, и я чувствовала себя слегка оглушённой от всех этих запахов, криков и итальянской безмятежной уверенности, что покупка еды это целый ритуал. Лаура внезапно остановилась у прилавка с зеленью и схватила огромный пучок базилика.
– Smell this. (Понюхай)
Я поднесла листья к лицу и вдохнула. Запах был настолько сильным и свежим, что мне захотелось купить сразу весь прилавок.
Пока я смотрела на цукини, она повернулась к торговцу и спросила:
– Quanto costa questo basilico? (Сколько стоит базилик)
Он назвал цену, и Лаура тут же начала с ним спорить, с таким выражением лица, будто от этого зависел мировой порядок. Я смотрела, как торгуется Лаура, размахивая руками, и думала, что никогда бы так не смогла и да и не хочу устраивать спектакль из-за двух евро. Хотя я ведь тоже устраиваю представление только для одного зрителя и называется он «я в порядке».
В какой-то момент торговец махнул рукой и сказал:
– Va bene! (Хорошо)
Лаура повернулась ко мне победительницей Олимпиады.
– See? (Видишь)
Следующим пунктом программы стала лавка с оливками. За ней стоял низенький, очень серьёзный дедушка в клетчатой кепке. Он смотрел на нас так, будто лично вырастил каждую оливку. Лаура обратилась к нему с таким пылом, что я подумала: «Вот сейчас он ей всё отдаст бесплатно».
– Vogliamo assaggiare. (Мы хотим попробовать)
Он молча кивнул и достал огромную ложку с оливками.
– You first (ты первая), – сказала Лаура, протягивая мне пластиковую вилку.
Я аккуратно подцепила зелёную оливку и осторожно откусила половину. В этот момент дедушка чуть наклонился вперёд и внимательно посмотрел мне в глаза, оценивая реакцию.
– Buona? (Вкусно)
Я кивнула так энергично, что чуть не подавилась.
– Buonissima! (Очень вкусно)
Он удовлетворённо кивнул и отступил. Лаура прыснула со смеху.
– Oh my God, Anna! – Она закрыла рот рукой, но смех прорывался сквозь пальцы. – You are like… how to say… puppy who wants to please everyone! (Ты как… как сказать… щенок, который хочет всем угодить).
Она сказала это со смехом, но я услышала правду. Я и правда была щенком. Тем, кто виляет хвостом, чтобы его погладили. Кто соглашается, даже когда была не согласна. «Но разве Лаура не такая же?» – защищалась я внутри. «Разве она не делает то же самое, только по-другому? Она тоже боится. Боится тишины. Боится остаться одна, вот и заполняет пустоту словами, смехом и спектаклями».
– Yes, yes, – Лаура похлопала меня по плечу, как утешают ребёнка, – you like everything. Always polite, always yes, yes, buonissima! (Да, да. Тебе нравится всё. Всегда вежливая, всегда да, да, очень вкусно!).
Получается, везде я делаю что-то не так. Она сказала это с такой лёгкой насмешкой, что у меня внутри что-то дрогнуло. Я поняла, что за её смехом иногда прячется оттенок снисхождения. Тонкий, почти незаметный, как перчинка, которую сначала не чувствуешь. Но в следующий момент она уже снова смеялась, и я решила не обращать внимания. В конце концов, у меня и так хватало комплексов, чтобы из ничего придумывать трагедии.
Я взяла пакет с оливками и пробормотала:
– Grazie.
Лаура уже ушла вперёд, а я стояла с пакетом в руках и думала: «Сколько можно подстраиваться? И почему мне стыдно за то, что я вежливая?» Мне захотелось сказать ей: «Я не щенок. Я просто не хочу быть хамкой». Но язык, как всегда, не повернулся.
Мы продолжили путь. Лаура рассказывала мне истории о местных – кто с кем спал, кто кого ненавидит, кто когда-то уехал в Милан и там разорился. Я кивала и чувствовала себя как зритель, которого пустили в закулисье. И где-то под этим ощущением новой дружбы жила маленькая мысль: «А точно ли я хочу, чтобы она знала обо мне всё»?
Мы вышли с рынка, и солнце ударило мне в лицо как пощёчина. Жара была липкой, густой, почти осязаемой. Рубашка прилипла к спине. Волосы слиплись на затылке.
– Hot, yes? (Жарко, да?) – Лаура обмахивалась рукой.
– Very. (Очень.)
Мы сели на край фонтана. Вода в нём была мутная, зеленоватая, но хотя бы давала иллюзию прохлады. Я опустила пальцы в воду, она оказалась почти горячей. Рядом кто-то включил радио на полную громкость. Итальянская попса, визгливая и бодрая. Город не умолкал ни на секунду. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, что этот город был слишком громким, слишком ярким, слишком живым. Он требовал присутствия, участия, реакции. Нельзя было просто молча пройти мимо. Нельзя было спрятаться в наушниках и своих мыслях.
– You okay? (Ты в порядке) – Лаура толкнула меня локтем.
Я открыла глаза:
– Yes. Just… hot. (Да. Просто… жарко)
– Andiamo! (Пошли) – Она вскочила. – I show you best granita in Palermo! (Я покажу тебе лучшую граниту в Палермо).
Я встала и пошла за ней, чувствуя, как город горячо обнимает меня, и не была уверена, что мне это нравится. Внутри меня шевельнулось странное чувство, словно я уже знала, что Лаура станет зеркалом. Тем, что покажет мне не только мою смелость, но и мои самые тонкие раны. Когда шла домой, я подумала, что жизнь здесь многому учит меня. Например, тому, что дружба может пахнуть и радостью, и солью.
В следующие дни всё происходило почти по расписанию. Лаура писала мне каждое утро. «Ciao complicata! Caffè oggi?» (Привет, сложная). «Annaaaa, vieni, ho trovato un negozio di scarpe pazzo!» (Анна, ну же, я нашла сумасшедший обувной магазин). «Don’t be boring, come!» (Не будь занудой, ну же)
Иногда мне это нравилось. Иногда казалось, что меня куда-то тянут за руку, и я не успеваю понять, хочу ли туда идти. Лаура избегала одиночества с той же настойчивостью, с какой я стремилась к нему. Для неё тишина была опасным пространством, где нечем было прикрыться, для меня же она становилась единственным местом, где можно было, наконец, перестать быть кем-то для других и позволить себе просто быть собой.
В один из вечеров мы сидели в маленьком кафе на углу. Лаура сразу начала рассказывать какую-то длинную историю про бывшего парня из Милана, который «не понимал её глубины». Я честно старалась слушать, но после третьего упоминания «он был идиотом», начала разглядывать свою чашку.
– And then I told him «You don't know anything about me»… (И тогда я сказала ему: «Ты ничего не знаешь обо мне!») – закончила она с трагическим вздохом.
– And what did he say? (И что он сказал)
– He said… – пауза для драматического эффекта, – You are too much. (Тебя слишком много.)
Она посмотрела на меня, ожидая поддержки. Я открыла рот, чтобы сказать что-то успокаивающее, но Лаура не дала мне вставить слово:
– Can you believe? TOO MUCH! Me! (Ты можешь поверить? СЛИШКОМ МНОГО! Меня!) – Она ударила ладонью по столу. – He was just boring. Boring Italian man who thinks woman should be quiet and cook pasta. (Он был просто скучным. Скучный итальянец, который считает, что женщины должны молчать и готовить пасту).
Я кивнула.
– You understand me, right, Anna? (Ты понимаешь меня, правда, Анна)
– Yes… (Да…)