Анна Полат – 22 кофейных зёрнышка (страница 11)

– Видишь? – улыбнулась она, открывая глаза. – Это не платье делает тебя лебедем. Это внимание к себе. К своим желаниям. К своим маленьким радостям.

Мы вышли из кафе уже в сумерках. Палермо в этот час выглядел будто, наконец, позволял себе быть не выспавшимся, немного растрёпанным и от этого особенно живым. Виола шла рядом, легко, без суеты, как человек, который давно никуда не торопится, потому что уже пришёл.

На следующее утро я проснулась без будильника. Сделала кофе и села за стол на кухне. Сквозь окно доносились звуки жизни, в которой меня пока не было: внизу кричал мальчик, уронивший мяч, кто-то громко разговаривал по телефону, сосед на балконе поливал свои растения и напевал под нос. А я сидела и думала: «Что я вообще здесь делаю?» У меня не было плана, как жить. Не было даже смелости признаться, что я уехала не «начинать новую жизнь», а просто убежала. И вот теперь, когда никто меня не тормошил, я впервые столкнулась лицом к лицу с пустотой. Это была очень честная пустота. В ней не было ничего, кроме меня само́й.

Я посмотрела на свои руки, тонкие запястья, которых я всегда стеснялась. В этом свете я казалась себе какой-то особенно незащищённой. И всё же где-то глубоко шевельнулось странное: «Может, эта пустота и есть шанс»?

Чтобы хоть чем-то занять руки, я начала уборку. Протирала полки с таким рвением, будто пыль была причиной всех моих страхов. Переставила книги по цветам, перемыла чашки, аккуратно сложила свои три свитера – один чёрный, два серых. Наблюдая за этим унылым рядом, я подумала: «Я же сама себя когда-то превратила в человека без цвета».

В комнате пахло средством для мытья пола с лимоном, и я открыла настежь окно. В лицо сразу ударил жаркий воздух. Откуда-то снизу пахло свежей выпечкой. Я села на край кровати и позволила себе задать вопрос: «А если бы мне можно было всё? Если бы я могла выбирать не из страха, не из экономии, не из вины… А просто потому, что хочу»? Ответ пришёл очень быстро: «Я бы купила то платье». Я даже рассмеялась от абсурдности этой мысли. В моей семье такие поступки считались верхом легкомыслия.

– Зачем? Ты что, королева? – сказала бы мама.

– Это деньги на чёрный день! – сказала бы бабушка.

И всё же внутри оставалась крошечная искра, что может, я правда имею право на что-то красивое?

Вечером я надела своё унылое серое платье и вышла. На улице светило золотое, мягкое солнце, будто город хотел загладить мою утреннюю тоску. Я медленно шла и смотрела по сторонам, как турист, который разглядывает жизнь через стекло. Смотрела на фасады домов с потемневшими ставнями, на верёвки с бельём, на собак, лениво дремавших у порогов. Все эти сцены казались мне декорацией чужой жизни, в которую я так пока и не вписалась. Когда я снова подошла к тому самому магазину, сердце тихо кольнуло. Платье висело на том же месте. Витрина отражала меня с растрёпанными волосами, в безликом сером платье, с этим моим усталым, но уже чуть более живым взглядом.

– Ты ведь даже не знаешь, куда его наденешь, – пробормотала я себе под нос.

– И что? – ответила я же, чуть громче, чем собиралась.

Я прижала ладонь к холодному стеклу и вдруг услышала внутри голос мамы, такой чёткий, как будто она стояла рядом.

– Зачем тебе эти глупости? Платье – это пустая трата. Купи себе что-то практичное. Ты опять хочешь выглядеть как кукла? Лучше отложи деньги. В жизни всё непредсказуемо.

В детстве я слышала эти фразы так часто, что они проросли в меня, как сорняки. Сначала я с ними спорила, а потом просто согласилась. Было проще стать «разумной», «скромной», «удобной». Я вспомнила, как в пятнадцать лет копила карманные деньги на летнее платье в мелкий цветочек с тонкими лямками, которое увидела в журнале. Когда я всё-таки купила его и пришла домой, мама даже не взглянула.

– Ты что, собираешься в нём по улицам шататься? У тебя вообще голова есть?

Тогда я молча убрала его в шкаф, так и не надев, а потом подарила соседской девочке. Сейчас, глядя в витрину, я вдруг поняла, что во мне всё ещё живёт та пятнадцатилетняя девочка. Она стояла внутри меня, чуть ссутулившись, и всё ещё спрашивала:

– Можно мне хоть раз что-то просто потому, что мне хочется?

Грудь сдавило, и слёзы подступили к глазам. Я быстро их смахнула, чтобы никто не заметил. Вокруг всё было так буднично: люди куда-то спешили, звякали велосипеды, где-то лаяла собака. А я стояла в этом шуме, и мне казалось, что если сейчас уйду, то снова предам ту девочку, которая так и не позволила себе быть красивой. Я глубоко вдохнула и сказала себе почти шёпотом:

– Ты взрослая. Ты имеешь право выбирать, даже если никто не одобрит.

От этого шёпота мне стало немного легче. Я стояла так ещё, наверное, минуту. Эта минута показалась длиннее всех месяцев подготовки к переезду. Внутри шёл настоящий бой:

– Ты не можешь позволять себе роскошь.

– Это не роскошь. Это маленькая радость.

Я сделала шаг. Дверь открылась с тихим звоном колокольчика. В комнате царила мягкая полутень, и я ощутила странное ощущение, как будто переступила невидимую черту. Продавщица узнала меня и приветливо улыбнулась.

– Buonasera, signora (добрый вечер, синьора), – тихо прозвучало в полутьме.

Я кивнула в ответ.

– Buonasera.

Я показала на платье.

– Posso… provarlo? (Я могу примерить)

– Certо (конечно), – сказала она и так легко сняла его с вешалки.

Я прошла в примерочную. Занавеска плотно закрылась, и мир снаружи исчез. Я осталась один на один со своими страхами и с этим платьем. Сняв своё серое, бесформенное платье, я повесила его на крючок. Потом надела новое, и ткань мягко скользнула по коже. Я стояла и смотрела на своё отражение не мигая. В этом зеркале не было привычной женщины, которая всё время извиняется за себя. Не было серого фона. Не было того вечного взгляда «я просто мимо проходила, не обращайте на меня внимания». В зеркале стояла кто-то новая, спокойная, как будто всё напряжение последних лет спало с плеч. Я вспомнила все свои детские желания, которые так и не сбылись. Все моменты, когда я отказывалась от красивого, потому что «не положено», «не практично», «слишком дорого для тебя». Себя пятнадцатилетнюю с тем платьем в мелкий цветочек, которое так и не надела. И вдруг мне стало так горько за эту девочку. За то, что никто не сказал ей: «ты можешь». Что никто не поддержал её хрупкие желания. Я поняла, что во мне не было прежнего сопротивления, возможно, это заслуга вчерашнего знакомства с Виолой.

– Я возьму его, – сказала я себе почти шёпотом.

 Когда я вышла из примерочной, продавщица встретила меня всё той же спокойной улыбкой.

– Molto bello (Очень красиво), – сказала она мягко.

– Sì… – я кивнула и добавила тихо: – Lo prendo. (Я возьму)

Она не стала спрашивать, уверена ли я, и аккуратно сложила платье в бумажный пакет. Расплачиваясь картой, я старалась не смотреть на сумму. Деньги на экране мелькнули и исчезли, но внутри осталось странное, почти детское чувство, что я сделала что-то важное.

Когда я вышла на улицу, солнце уже садилось. Я шла так осторожно, будто несла в руках что-то хрупкое, что может разбиться от любого резкого движения. Пакет в руке казался почти невесомым, но в нём лежало то, что весило больше, чем ткань. На улице всё казалось чуть ярче, свет фонарей был теплее, а воздух мягче. Люди обходили меня, торопясь домой, а я словно замедлила время.

В голове всё ещё звучали знакомые голоса:

– Зачем тебе это?

– Ты опять делаешь глупости.

– Будешь потом жалеть.

Но я больше не хотела им верить. Я слишком долго жила так, как будто любое моё желание нужно сначала согласовать с невидимой комиссией, спрашивать разрешения у прошлого, страхов и маминых взглядов.

Открыв дверь квартиры, я замерла на пороге. Вечерний свет падал в комнату под таким углом, что она выглядела такой уютной. Такой… моей. Хотя совсем недавно я думала, что это просто вре́менное укрытие. Накатила странная уверенность, что я могу быть хозяйкой своей жизни, даже если всё вокруг ещё не идеально. Даже если у меня пока одна пара нормальной обуви и неясное будущее.

 Я осторожно развернула пакет, ткань чуть шуршала. Взяв платье в руки, оно было такое лёгкое, что казалось, сейчас взмахнёт и улетит, я подняла его перед собой и вдруг, совсем по-детски, улыбнулась. С той самой чистой радостью, которую всегда прятала. Я привыкла бояться даже маленьких удовольствий, как будто они непременно обернутся наказанием. Как будто за каждое «хочу» нужно расплачиваться. Но сейчас никто не стоял за моей спиной с укоризненным взглядом. Никто не говорил «ты опять делаешь глупости». Никто не отбирал мою радость. Я положила платье на стул, отошла на пару шагов и посмотрела. Вечерний свет ложился на него мягко, почти торжественно. Где-то внутри всё ещё дрожал голос тревоги: «Зря ты… Неразумно»… Но он звучал уже тише. И другой голос, тот самый, маленький, робкий уже говорил громче: «Посмотри, как это красиво. Ты имеешь право на красоту просто так».

Повесив платье на вешалку так бережно, будто оно могло обидеться от неосторожного жеста, я подошла к кухонной полке и достала свой единственный красивый бокал. Тот самый, что всё время берегла «для особого случая». Смешно, как часто мы откладываем радость. Как будто она обязана приходить только в сопровождении каких-то грандиозных событий. Открыв бутылку вина, которую купила ещё в первую неделю, я налила немного и села у окна. За стеклом медленно угасал день. Палермо в этот час становился особенно мягким, будто город сам уставал от своей дневной суеты. Я смотрела, как в окнах напротив зажигается свет, как женщина на балконе поливает герань, а пожилой сосед выносит на улицу стул. И впервые я не чувствовала себя лишней, не чувствовала, что должна заслужить право на этот вечер. Я подняла бокал. Сначала за себя. Потом за девочку, что так долго боялась хотеть. А потом за женщину, которой я постепенно становлюсь.