Анна Платунова – Девочка, которой не было. Мистические истории (страница 23)

Приключения жандармского чина

Утром, заглянув к цирюльнику под вывеской «Луи Нуаре. Острейшия нежныя бритвы», я отправился на Благовещенскую, 5 в некотором волнении: прежде у меня не было дел с жандармами. Офицер проводил меня на второй этаж, постучался в кабинет и сразу после ответа исчез. Петр Алексеевич Рюмин оказался фактурным типажом: одет он был в голубой мундир, сидевший на нем, как влитой. Небольшой рост компенсировало волевое лицо, которое украшали хищно загнутые усы пшеничного цвета. Волос на его голове было немного, виски совершенно поседели, умные глаза вчитывались в собеседника. Он поздоровался со мной и предложил присесть на небольшой диван. Сам он сел в кресло, предварительно угостив меня шустовским коньяком с долькой лимона на краю бокала.

– Пью только так, – «по секрету» сообщил он, – чтобы после потихоньку съесть лимон.

Лед между нами растаял.

– Я не из тех Рюминых, не из князей. Наверное, поэтому со всеми нахожу общий язык. Иннокентий Филиппович попросил меня, Михаил Иванович, открыть вам подробности известного дела. С одной стороны, это отвечает моим интересам, а с другой, хотел бы, чтобы все, сказанное здесь, осталось в стенах моего кабинета.

В этом человеке сразу чувствовался профессионал. Говорил он веско, иногда делая паузы между словами. Сожалея, что дал Аникину обещание держать его в курсе дела, я обязался хранить тайну следствия.

– Хорошо, – продолжил Петр Алексеевич. – Поведаю вам свою эпопею знакомства с этой странной историей. Дело попало ко мне сразу же после того, как полиция произвела обыск на квартире Зинаиды Семеновой. Возможно, этого бы никогда не случилось, если бы у Семеновой были наследники. По счастью, именно поиски родственников заставили полицейских осмотреть квартиру, которую она снимала.

Так вот: в ее дневнике иносказательно говорилось и об участниках теракта, и о подготовке покушения. Дневник обнаружился неожиданно: полицейский, проводивший обыск, попытался открыть ящик стола, запертый на ключ. Ключей нигде не было, и молодчик в сердцах стал выламывать ящик фомкой, но сделал это так грубо, что проломил днище, и оттуда выпала тетрадь. Взломай он замок аккуратно, мы бы ничего сейчас с вами не знали. Полицейские смекнули, что речь идет о государственной безопасности, и передали дело нам.

Мне тоже не сразу все открылось. В дневнике Семеновой барон Лессер назывался Злодеем: «Планируем наказание Злодея». Сообщников она звала Русак, Горец и Профессор. Таким образом, стало ясно, что террористов было четверо. Пока я читал дневник, мне доложили, что в участок прибежал Вонаго и принялся рассказывать о таинственной фотографии. Я сам отправился на встречу с Людвигом Кристиановичем, проследил, чтобы его показания записали, и провел профилактическую беседу, дабы он не трубил на каждом перекрестке о своих изысканиях.

Тем не менее, сведения, полученные от Вонаго, помогли мне прийти к выводу, что Семенова связана с покушением на Лессера. Сравнив даты записей с датой покушения, я с удивлением пришел к выводу, что бомбистом был не Горец, а Русак. Дело в том, что мы установили личность бомбометальщика, – им оказался рабочий вагоноремонтного завода Руслан Дадашев, инородец. Вот почему сначала я решил, что Горец – кличка Дадашева. На самом деле Семенова называла его Русак, в шутку, что ли…

Итак, Семенова и Дадашев мертвы, остаются Горец и Профессор. Знаете, я не верю во всякую чертовщину и проклятия – так уж научил меня опыт. Однако любую версию стараюсь проверять, пусть и самую фантастическую. Я затребовал материалы о несчастном случае на железнодорожном мосту. Утонувшего велосипедиста звали Эммануил Волонтович. К сожалению, в его квартире обыск не проводился: полиция, естественно, посчитала его гибель несчастным случаем. Чтобы все проверить, я послал своих людей к хозяйке квартиры, но она выбросила все бумаги, не читая, поскольку наследников у Волонтовича тоже не нашлось. Однако и от хозяйки был толк: по ее словам, постоялец ранее был политическим ссыльным и как-то обронил в разговоре, что окончил Иркутское горное училище. «Э-э-э! – сказал я себе. – Вот я и нашел Горца».

Рюмин ловко подцепил вилкой кружок лимона и с удовольствием прожевал. Честно говоря, я не мог смотреть на этот фокус, не сморщившись, поэтому, чтобы скрыть набежавшую слюну, допил свой коньяк. Петр Алексеевич глубоко вздохнул и продолжил:

– Спокойствие в гигантской Российской империи – вещь тонкая и хрупкая, поэтому в нашей работе все нужно проверять. Вы не слушайте уличных горлопанов и товарищей волонтовичей: это для них мы сатрапы и палачи. А что сделал наш Горец, отбыв ссылку? Пошел работать по специальности?.. – Нет, он стал работать каким-то смотрителем в депо, где, скорее всего, познакомился с Дадашевым. Я вообще думаю, что в их шайке он был главным пропагандистом. Социал-демократишка, одним словом.

Так вот: стал я проверять – не поверите! – Танечку Лещинову. Тайно, конечно. Представляете: прихожу я к начальству и докладываю, что пришлось навестить в сумасшедшем доме девочку, насылавшую проклятие на убийц своей семьи. Не представляете? – Я тоже. Взял извозчика и поехал в Таракановскую слободу, Таракановку по-нашему. Начальник мне понравился: молодой, но ученый, еще в пятом году прибыл к нам из Томска – Игорь Михайлович Авруцкий. Я – к нему: «Надежно ли у вас содержатся пациенты?» Он говорит: «Будьте покойны, при мне ни один не сбежал». – «Сомневаюсь, – говорю, – что в вашем хозяйстве все идеально». – И показываю фотографию Танечки у железнодорожного моста и у Пушкинского театра. Он аж посерел. Была у меня мыслишка, что станет доктор выкручиваться, но – нет: побежал в другое крыло больницы. Я – за ним. Что ж вы думаете? – К палате мы подошли вместе, а он запретил мне входить. Мне, коллежскому советнику… Ладно. Походил он там, походил, выходит и заявляет: «Все в порядке, девочка выйти не могла». Я, спокойно так, замечаю: «У меня на руках доказательства, что ваша Таня выходила отсюда дважды – в 1907 и в 1908 году летом, а последствиями ее прогулок были два якобы несчастных случая. Так что открывайте и показывайте, что у вас там за тайны мадридского двора». Доктору крыть нечем, он кричит: «Варвара! Сюда, к Танечке». Пришла бабка, так он ее вперед меня в комнату запустил, подождал минут пять, а потом говорит: «Я вас очень прошу: не напугайте ребенка. Просто проверьте все как надо». Отвечаю: «Проверим как надо, не беспокойтесь». Захожу в палату: крошечная комнатенка, видно, что делили какое-то большое помещение. Вдоль стены – одна кровать, ногами к окну. На кровати сидит бабка Варвара и с головой укрывает кого-то одеялом. Ладно. Осмотрел стены: повреждений нет; проверил пол: доски на месте, не шевелятся. Потолок исследовать незачем – слишком высокий для такой конуры. Зато есть окно и еще одна дверь. Осматриваю окно: подоконник пыльный, но это нам не помеха, – требую открыть. Пытались открыть створки вдвоем с Авруцким, потом плюнули. Думаю, что все рассохлось давным-давно. Слегка открывается форточка. Допрыгнет ли до нее ребенок и пролезет ли – непонятно; я же не могу заставить сумасшедшую девочку пролезать в форточку, тем более что за окном – железная решетка. Встал на подоконник, еле дотянулся, но за решетку дернул изо всех сил: стоит, сердешная.

Делать нечего. Опять к Авруцкому: «Давайте, показывайте вашу Танечку, чтобы не было сомнения, что она здесь живет». Он помялся немного, но разрешил подойти потихоньку к кровати и заглянуть под одеяло. Подхожу вплотную, бабка отводит полог, а оттуда на меня смотрит злое лицо. Лицо злое, а глаза – круглые от страха. Я пересилил себя, сравнил с фотографией: она, без сомнения. «Что за черт, – думаю, – как она вылезла?» Шасть к двери – и как дерну: что-то трещит, но дверь не шелóхнется. Смотрел, смотрел, снова дернул, – и не трещит уже. Я на взводе: «Что за дверью?» – «Балкончик». – «Лестницу мне!»

Вышли мы на улицу, добрели до торца: и вправду – сиротливый маленький балкон на втором этаже. Поднялся по лестнице, перелез через перила, хотел дверь дернуть, а на ней ручки нет. Тут уж я с досады так приложился плечом, что стекла зазвенели. Слышу: ребенок заплакал, а бабка утешает. Игорь Михайлович кричит мне снизу: «Не надо! Не пугайте девочку! Дверь открывается только изнутри, но Трофим забил ее насмерть». Так и сказал двусмысленно: «забил насмерть». Что же мне, сумасшедший дом разносить? Так здесь и останешься, чтобы всякие порошки горстями лопать. Для успокоения души дернул решетку на окне: хорошая решетка, надежная. Только девочка громче плакать стала.

И тут я подумал: «А в чем эту Танечку можно обвинить? Что раз в год без спроса сбегает от Авруцкого фотографироваться?» Чувствую: бред какой-то, чушь несусветная! Извинился и ушел.

Рюмин усмехнулся и снова наполнил бокалы коньяком.

– Не такие уж мы в охранке неотесанные, даже извиниться умеем. А теперь, Михаил Иванович, хочется узнать ваше мнение: наслышан от Иннокентия Филипповича, что вы вместе с вашим другом в столице удивительные случаи расследовали. Вдруг что-то дельное мне скажете?

Признаться, я попал в неприятное положение: расследование преступлений – одно дело, а попытки проникнуть в потустороннюю логику – совсем другое. Но надо же было что-то ответить.