Анна Пейчева – Русские звезды парижского неба. Серия «Уютная история» (страница 5)
Корабль отчаяния
Бегство из России в Константинополь было страшным. Светлая грусть по родине придет к эмигрантам потом; а в феврале 1920 года на черноморском побережье империи воцарился закон джунглей. За беженцами пришли британские корабли; люди брали их штурмом. Подъем по трапу сопровождался звериными схватками. Воспитание, образование, возвышенные чувства – все осталось за бортом спасательных крейсеров.
Транспортное судно «Рио Негро», пришвартовавшееся в Одессе, было рассчитано на 750 солдат. Капитан Эван Кэмерон принял на борт 1400 русских беженцев.
«Это было жуткое зрелище: многие из этих людей стояли на коленях в снегу, умоляя нас взять их на борт, но времени и места не было, а большевики уже заняли причал, – вспоминал капитан в книге „Прощай, Россия“. – Беженцы прибыли на самых разных видах транспорта, привезя с собой последние остатки своего имущества. Небольшие ручные тележки, кареты и красивые автомобили, а также тонны багажа, были свалены на причале, все пустые. Большинству из тех, кому посчастливилось попасть на борт, пришлось оставить свой багаж, хотя мы до последнего момента прилагали все усилия, чтобы принять их вещи… Среди спасенных нами людей были в основном женщины из высших слоев общества, очаровательные и утонченные; красивые молодые девушки и слабые дамы ютились на наших грубых палубах для войск. С ними были и несколько их родственников, раненые офицеры разгромленной Белой армии»53.
Перегруженные корабли застревали в густом мелком льду, покрывавшем всю акваторию Одесского залива; взрывались на минах; «Рио Негро» чудом выбрался в нейтральные воды. Но тут экипаж и пассажиров судна поджидала другая опасность – эпидемия.
«К нашему ужасу, мы обнаружили, что многие беженцы больны тифом и нуждаются в немедленной помощи нашего доброго канадского врача, доктора Иэна Маккиннона, – рассказывал Кэмерон. – Можно себе представить состояние наших войсковых палуб с таким количеством людей на борту, ведь корабль был рассчитан всего на 750 солдат. Беженцы стояли, сидели или лежали, где только могли. Наш хирург вскоре спустился к ним и обнаружил так много больных тифом, что наверх он поднимался с выражением отчаяния и ужаса на лице, потому что у него не было достаточно медикаментов, не было медперсонала, и он был единственным врачом, который мог взяться за эту работу.
Перспективы выглядели не очень радужными. Тиф распространялся, нужно было что-то предпринять, и мы принялись за дело. В первую очередь нам нужно было очистить и продезинфицировать палубы. <…> Это было тяжелое дело, но если мы хотели кого-то спасти, это был единственный выход. Мы собрали трудоспособных русских мужчин и объяснили им, что нужно делать. Борясь с естественным нежеланием людей покидать тепло внизу, с их отвращением убирать за другими, мы вынуждены были указать им на тот факт, что они находятся на британском корабле и должны подчиняться приказам. После долгих пререканий и переговоров нам наконец удалось разделить их на группы и приступить к работе. <…> На каждую палубу был назначен старший русский, у которого было несколько подчиненных, и мы еще раз объяснили им всю важность проведения санитарных работ. Поскольку погода была хорошая, многие предпочли остаться на палубе, что облегчило нам уход за больными.
Хирург сообщил мне, что многие из наших пассажиров были заражены паразитами. Мы провели полный медицинский осмотр беженцев. Почти все они были благородного происхождения, но очень плохо одеты. У них не было ничего, кроме одежды, в которой они стояли. Всю суровую зиму они жили в крайней нищете. Стоит ли удивляться, что многие из них были заражены паразитами? Было грустно видеть лучших людей России в таком ужасном положении. Как бы плохо они ни управляли своей страной в прошлом, их наказание казалось слишком жестоким»54.
На таком же переполненном корабле «Шилка» покидала Россию Надежда Александровна Тэффи – любимая писательница императора Николая II, «королева юмора». Пассажиры «Шилки» сами грузили уголь, чистили рыбу и мыли палубу в кружевных нарядах – зрелище сюрреалистическое: «Переодеться-то было не во что, – вспоминала Тэффи. – Вообще на „Шилке“ носили то, что не жалко, сохраняя платье для берега, так как знали, что купить уже будет негде. Поэтому носили то, в чем в ближайшие дни никакой надобности не предвиделось: какие-то пестрые шали, бальные платья, атласные туфли. На мне были серебряные башмаки… Все равно в них по городу не пойдешь квартиру искать»55.
У Лиды серебряных башмаков не было. Отскребала палубу все в тех же старых ботинках и видавшем виды платье, которое ей кто-то дал в Ялте.
Через несколько дней унизительное путешествие, ломавшее самые стойкие характеры, закончилось. На горизонте показался Константинополь. Он же – Стамбул, Новый Рим, Византий и Царьград. Город великих свершений и великих падений. Здесь русским эмигрантам предстояло начать новую жизнь. И вовсе не в качестве победителей, как мечталось академику Успенскому. А в качестве самых угнетенных просителей.
Царьград прекрасный и жестокий
Сверкали под зимним солнцем воды пролива Золотой Рог, сияли белыми стенами богатые дворцы, тонкими иглами врезались в прозрачное небо минареты. Над всем этим восточным великолепием возвышалась мудрая древняя Айя-София, которая за полтора тысячелетия успела побывать и православным собором, и мусульманской мечетью, и светским музеем, – но сохранила свои удивительные мозаики в неизменности.
Лидия давно мечтала попасть в этот храм, но сначала нужно было как-то обустроиться в незнакомом городе. Задача непростая даже в спокойные времена. Что уж говорить про чудовищную зиму 1921 года!
«Константинополь представлял собой один большой базар, полный шума, лая бродячих собак, выкриков уличных торговцев и нищих, – рассказывает историк Хелен Раппапорт. – Множество детей потерялось во время бегства; теперь они ночевали на улицах и просили милостыню. Некоторые русские женщины, чтобы прокормить детей, продавали остатки одежды, так что им не в чем было выйти из дома. Повсюду, куда ни глянь, попадались на глаза отчаявшиеся, обнищавшие русские: бывшие генералы работали в прачечных и на кухнях; графини и княгини мыли полы и тарелки, стояли на углах улиц или на мосту Галата, пытаясь продать блузку, форменный мундир, пригоршню медалей, букетик фиалок, пару сапог или старую зимнюю шубу»56.
«Да, много русских опустилось на „самое дно“… Зачем так безумно много в жизни горя и боли?»57 – писала Лидия в дневнике, а на соседней странице по памяти набрасывала стихи Ахматовой:
Денег у Лидии хватило ровно на два дня. Обессиленная, она бегала по городу, пытаясь найти работу. В маленькой пивной ей предложили играть на пианино за обед и ужин. Художница с радостью ухватилась за эту возможность. В этом кабаке Лида провела пять долгих месяцев.
«Звалась я Нина́, – писала художница своему далекому возлюбленному. – Говорилось много пошлостей, слышала я и немало грязных предложений – главным образом от греков и французов, но пивная была „честная“, хозяева заступались, и приходилось дипломатически увертываться, чтобы не отучить клиента от посещений. <…> С десяти утра до одиннадцати вечера – в шумной, красочной, беспокойной толпе. Мой питерский знакомый, о котором я тебе писала, одолжил мне денег на пастели, я стала делать портретные наброски матросов там же, в пивной, и они мне иногда недурно платили. Но я задыхалась там! Я боялась своих хозяев, они держали меня, как пансионерку, боясь за честь своей пивной, – о русских женщинах в Галате плохая слава. Меня никуда не пускали и сами почти никуда не ходили»59.
В этом пропахшем дрожжами аду Лида познакомилась с Борисом. Совсем не ее поля ягода! Простой парень, по-деревенски сметливый и неторопливо-дельный. На войну попал со школьной скамьи, потерял в боях ногу, но жаловаться на судьбу не привык – решал потихоньку свои проблемы, медленно, но верно. По вечерам отдыхал в пивной, слушал знакомые романсы, тонул потихоньку в колдовских зеленых глазах пианистки. Однажды честно признался ей, что устал от холостяцкой жизни на чужбине; если Лиде тоже одиноко, почему бы им не пожениться?
И Лида согласилась. Все по Шекспиру: она его за муки полюбила, а он ее за сострадание к ним60. И больше ни за что – Борис совсем не разбирался в искусстве.
«Замуж вышла, потому что не могла больше жить одна, – оправдывалась она потом в письме к Павлу. – Я привыкла к нему, привязалась, он для меня – как младший брат, который нуждается в женской заботе… В нем есть та примиренность, уравновешенность, которой мне так не хватает… Намучившийся и научившийся скрывать свои страдания, не только душевные, но и физические… От живописи он не только далек – он не понимает, зачем мне заниматься этим ничего не обещающим делом. Пока это мне не мешает, потому что мой интерес к искусству все же вызывает с его стороны известное уважение»61.
Потихоньку дела пошли на лад – во многом благодаря спокойному прагматизму Бориса. Молодоженам удалось найти фантастическую работу – в стамбульской резиденции бывшего египетского наместника, хедива Аббаса II Хильми. Лидия занималась с его дочерьми ритмической гимнастикой и рисованием, потом хедив повысил ее до должности «драгомана при королевском дворе» – то есть переводчика и писаря. Муж Лидии завоевал безоговорочное доверие хедива; Аббас назначил Бориса заведующим хозяйством большого имения на берегу Босфора, в Чубуклу, где «воздух голубой, цвета кобальта». Жалование было крохотным, но условия жизни – курортные.