Анна Пейчева – Русские звезды парижского неба. Серия «Уютная история» (страница 6)
«Не земля у меня под ногами, а плот, – писала Лидия Павлу. – Помнишь, у Ахматовой:
Плот мой – Чибукли63. После падения Крыма, когда число русских беженцев увеличилось здесь в десятки раз, стало ясно, что наша жизнь в Чибукли – это редкая, неоценимая удача… Живем мы в стороне от города, совсем одни, среди турок, арабов и персов, в большом парке, у самого моря. В доме – электрическая кухня и прачечная, а мы готовим на мангале, воду таскаем ведрами, и единственный признак цивилизации – примус. Выучилась плохо говорить по-турецки. По вечерам перечитываем старые русские и французские книги (на новые денег нет) … Сейчас работаю над портретом старика суданца, высокого, тонкого, с белой бородой, в белой чалме, который сидит с утра до вечера под таким же, как он, вековым, корявым дубом, сунув свои черные ноги прямо в костер. (Он – сторож парка.) Выразительнейшая фигура! Одна беда: не хочет позировать. Как только замечает мои покушения – уходит»64.
К следующей зиме Лидия восстановилась настолько, что решила «серьезно штудировать Византию». Надоело ей «Марфинькино счастье» – так иронично она называла свою размеренную семейную жизнь с Борисом. «Душа-цыганка» рвалась прочь от примуса, дымного мангала и кроликов, которых у хедива развелось великое множество.
Ангелы Византии
Попасть в Айю-Софию оказалось непросто, женщин в мечеть не пускали, тем более – с кистями и красками; и Лидия отправилась в Кахрие-Джами – бывшую церковь Христа Спасителя в Полях, там тоже сохранились византийские мозаики. Ехать было далеко, почти час до города, там еще час на трамвае. Старый муэдзин за 20 пиастров позволил ей срисовывать фрески; небольшая цена за то, чтобы перенестись в другое, призрачное и бесконечно красивое измерение.
«Как чудесно – совсем отрешиться от внешнего мира, а целые дни проводить в этой прелестной Кахрие-Джами, – писала Лидия в дневнике. – Страстно работаю, в отдых лежу на циновке и опять смотрю на „моих“ чудесных сказочных ангелов – да, на „моих“ – я чувствую вся Джами стала моей – я изучила каждый уголок (хотя все еще кажется новым) пытливо угадываю колорит фресок под слоями штукатурки, пыли, заставляю их возникать из хаоса в стройное видение»65.
Работа спорилась. Ангелы были очень похожи на маму Лидии с заветной фотографии, пронесенной сквозь все невзгоды; рисовать их было легко и приятно; оставалось только придумать для небожителей подходящий цвет.
Как-то раз в Кахрие-Джами забрели англичане, восхитились акварельными мозаиками Лидии и приобрели сразу пять ее работ для музея Виктории и Альберта – за хорошие деньги.
10 февраля 1922 года воодушевленная Лидия познакомилась на выставке с молодым художником Георгием Артемовым из Ростова. Тот перебивался с хлеба на воду продажей «прелестных этюдов Стамбула», в которых, однако, сразу чувствовалась рука профессионала. Живописью Георгий занимался с шестнадцати лет – в 1899 году состоялась первая выставка его работ, он представил публике 50 картин. Потом были Московское училище живописи, ваяния и зодчества, мастерская Коровина66, стипендия для продолжения учебы в Париже – именно оттуда Артемов ушел добровольцем на фронт в Шампани, где был серьезно ранен. В 1917-м художник вернулся в Россию, чтобы сражаться с большевиками. Служил офицером связи в армии Врангеля, потерял деньги и имущество – все было украдено или отнято; сохранил лишь рукоятку фамильной сабли, украшенную редкими камнями. Деньги от продажи драгоценного оружия помогли на первых порах в Турции67.
Лида попросила Георгия позаниматься с ней рисунком; их общая страсть к искусству, как лесной пожар, перекинулась друг на друга; учеба закончилась любовной лихорадкой.
«Как жить дальше? – нервно писала Лидия в дневнике в разгар романа с Артемовым. – С Борей все построено на его терпимости и сильно развитом чувстве справедливости. У меня на страдании. Где найти в себе силу управлять собой самой, не причиняя боль другим?.. Как строить свою жизнь, если у другого она отнята, разбита?.. Как созидать, не разрушая? Как совместить дом и мир?»68
Лидия разрывалась между двумя мужчинами – харизматичным, талантливым Георгием и крепким Борисом, надежным, как белые травертины Памуккале. А что же Павел? От него осталась только тень, которую Лидия старалась удержать на бумаге, как своих византийцев.
Битву за сердце художницы выиграл Георгий. Он бросил к ее ногам Париж: выправил себе рабочую визу во Францию и сразу же оформил вызов для Лидии как для своей помощницы.
Под теплым дождем Монпарнаса
Из крохотной студии Артемова открывался дурманящий вид на осенний Люксембургский сад. Каждое утро Лидия скорее бежала к окну, распахивала скрипучие деревянные ставни – и дышала Монпарнасом. Волнующая атмосфера легендарного богемного квартала заполняла тесную комнатку, странным образом меняя все вокруг. Убогий интерьер студии вдруг казался поэтичным, а Георгия хотелось называть Жоржем, хотя что это за имя для донского казака.
Артемов и правда родился в семье атамана казацкой станицы Урюпинская на правом берегу реки Хопер – притока Дона69. От отца он взял жгучую «цыганскую» внешность и вспыльчивый, порой бешеный нрав. Георгий не давал Лидии опомниться – то стремительно кружил любимую по комнате, безумно радуясь ее приезду из Стамбула, то затевал дикие сцены ревности, обвиняя Лидию в любви к другому (Борису, Павлу – поочередно), то восторженно хвастался полученными заказами, которые должны были вытащить его из этой ущербной комнатки куда-нибудь за город, желательно – в свой дом.
Но Лидия не хотела никуда переезжать. Она еще не насытилась Парижем – «дивно красивым и адски интересным». Пасмурная столица казалась ей не настоящим городом, а ожившей фантазией импрессионистов. «В мокрых панелях отражаются электрические огни, а контуры дворцов как будто вырезаны из черной бумаги. На улицах разноцветные огни смешиваются с каким-то странным светом вечернего воздуха, фантастически окрашены лица прохожих, деревья бульваров»70, – восхищалась Лидия, впервые гуляя по берегу Сены в октябре 1923 года.
Ее охватили такие же чувства, как и Шагала, шагавшего по этим бульварам десять лет назад: «Никакая академия не дала бы мне всего того, что я почерпнул, бродя по Парижу, осматривая выставки и музеи, разглядывая витрины, – вспоминал Марк Захарович. – У Бернгейма на площади Мадлен витрины освещены, как бальный зал. Пожалуйста, вот Ван Гог, Гоген, Матисс. Входи, гляди на здоровье и уходи. И я заглядывал сюда раза по два в неделю. Но легче всего мне дышалось в Лувре. Меня окружали там давно ушедшие друзья. Их молитвы сливались с моими. Их картины освещали мою младенческую физиономию. Я как прикованный стоял перед Рембрандтом, по многу раз возвращался к Шардену, Фуке, Жерико… Бродя по круглому залу Веронезе или по залам, где выставлены Мане, Делакруа, Курбе, я уже ничего другого не хотел»71.
И вслед за мадемуазель Башкирцевой Лида пылко восклицала: «Боже мой! Какая мысль тревожит меня? Париж, да, Париж! Центр ума, славы! Центр всего – Париж! Свет и тщеславие! Голова кружится»72.
Художницу совсем не смущала крайняя нищета общины Фальгьер, где Артемов по знакомству снимал мансарду у своего друга-скульптора Осипа Цадкина73. Непросто было взбираться по ветхой лестнице на седьмой этаж старого полуаварийного дома номер четырнадцать74 – но соседство с самыми ярками талантами современности все искупало. По этим же ступенькам поднимался Гоген75. В этих просторных, светлых, захламленных мастерских, больше похожих на амбары или конюшни, Фудзита рисовал своих знаменитых котиков76. По соседству бурлил шагаловский «Улей», о котором когда-то мечтали сокурсники Лиды.
Здесь билось сердце Монпарнаса.
Артемов знал тут все как свои пять пальцев. Еще до войны он познакомился в «Улье» с бунтарем Хаимом Сутиным77, красавцем Амедео Модильяни78 – и самим Пабло Пикассо79. Георгий любил вспоминать это сумасшедшее время:
«Сначала Цадкин в Фальгиере мне предоставил свою мастерскую. Ах этот Цадкин! Какой у него был потрясающий пес – бордосский дог, а я всегда очень любил собак. Все мы встречались в „Ротонде“: Сутин, Кремень, Модильяни, Паскин и многие другие. Мы переходили из мастерской в мастерскую, обменивались мнениями, идеями. Большей частью за еду и выпивку доводилось платить мне: деньги у меня имелись, по сравнению со многими художниками я был в привилегированном положении… Однажды пришел какой-то апаш в американской кепке, мне говорят, что это Пикассо. Я зашел к нему: он склеивал обрывки газет и писал ваксой. Мне это показалось странным»80.
Работы этих именитых мастеров Лидия завороженно рассматривала долгими зимними вечерами в Петербурге… в полузабытой прошлой жизни. И немного завидовала своей любимой Ахматовой: в 1911 году юная поэтесса позволила себе короткий пылкий роман с Модильяни – под теплым дождем в Люксембургском саду, как романтично! – и посвятила итальянцу чудное стихотворение:
А теперь Лидия сама бродила по мокрым аллеям Люксембургского сада с художником Артемовым – страстным брюнетом, полным жизни и таланта, совсем как Модильяни, – пожимала сухощавую ладонь Цадкина и жарко спорила о будущем искусства с Сандро Минервиным82 и Сержем Пименовым83, лучшими друзьями Георгия.