Анна Пестерева – Сообщники (страница 24)
Неожиданно Чарли поменяла тему разговора:
– Вы что-нибудь читаете сейчас?
Я рассказала о груде журналов
Я задумалась, вспоминая своих старых друзей. О чем мы с ними говорили? Было ли мне интересно – или мы тоже, зевая, говорили о всякой ерунде, чтобы убить время?
Эмиграция, появление ребенка – события такой величины, какую я прежде даже представить не могла, пока это все не произошло со мной, с моей жизнью. Была ли проблема в языке, в жажде услышать родную речь? Почти в каждом городе можно было найти кружки русскоговорящих людей. Однажды я попробовала с ними встретиться, но ощутила между нами возрастную пропасть, еще большую, чем эмоциональный разрыв с этими тремя матерями. Или, может, дело было в
Почти забыв про своих собеседниц, я прикрыла глаза.
– Тоска. Непроглядная тоска, – я шептала эти слова вслух, по-русски. Кларисса, Бэт и Чарли, кажется, были напуганы моим странным поведением.
Тем вечером от Клариссы пришло сообщение: «Я надеюсь, что ты в порядке». Из трех мам она была мне ближе всех. Я не стала отвечать. Полезное открытие, сделанное с наступлением взрослой жизни: если тебе с кем-то некомфортно, то он наверняка об этом догадывается. Я поежилась от этой мысли. Значит, нам всем было неуютно в обществе друг друга, но выбора не было – и мы оставались вместе?
Потом меня пригласили в горы. Там была специальная пешая тропа для тоддлеров, рядом проходил яблочный фестиваль. Мамы в общем чате восторгались:
«Не могу дождаться!» – писала Кларисса.
«Девочки обожают это место!» – комментировала Чарли.
«Я только что собиралась вам об этом написать!» – восклицала Бэт.
Бэт? Ее же всегда укачивало, она ненавидела горы. Я занесла большой палец над экраном, чтобы ответить, но как будто зависла. Посидела так с минуту, включила режим «не беспокоить» и убрала телефон.
Вечером я рассказала все мужу и спросила:
– Я асоциальная?
– Тебе просто с ними неинтересно.
Я знала, что он прав. Ощущение тупика никуда не делось.
– Но им ведь тоже неинтересно!
– Может, их всё устраивает. У тебя просто высокие требования.
От его ответа внутри что-то сломалось.
Кларисса отправила мне три сообщения за неделю. Во всех трех она снова спрашивала, все ли в порядке. Давно забытый ком снова ворочался в груди, сдавливая легкие. Мой голос изменился в те дни. Он был либо злым, либо подавленным, либо то и другое сразу. Я много плакала – по причинам, мне непонятным. Я вставала с кровати только из-за Ани. Ее нужно было накормить, одеть, отвести на площадку.
Однажды вечером я оставила Аню с мужем, завела машину и поехала в неизвестном мне направлении. Я не смотрела на спидометр и ехала быстро.
«Послеродовая депрессия? – спрашивала я себя. – А не поздновато ли? Или не послеродовая, а самая обычная? Если так, то что мне с ней делать? И куда я, черт возьми, еду?»
Вдруг я услышала какой-то новый звук. Громкий и резкий. Меня откинуло вперед, потом назад, ремень безопасности крепко прижал мое тело к сиденью. Я подняла глаза на лобовое стекло и поняла, что все это время ехала, не глядя вперед. Передо мной была белая «шевроле», из нее уже кто-то выходил, вокруг сигналили. Мужчина стучал в окно, спрашивая, в порядке ли я. То же спрашивала в своих сообщениях Кларисса. Нет, я была не в порядке.
Психологиня, обратиться к которой меня заставил муж, стриглась совсем коротко и выглядела лет на пятьдесят. Ее звали Джолин, так называлась известная песня Долли Партон, и мне было смешно думать, что родители назвали человека в честь песни. Я мало говорила на тех встречах, лишь честно призналась, что мне одиноко. Джолин, часто поправляя очки в золотой оправе, постоянно что-то записывала – и писала она явно больше, чем я говорила. Я представляла себе, как она там рисует овечек, прыгающих через забор.
– Если она не помогает тебе, давай найдем кого-нибудь другого! – настаивал муж.
Я только молча улыбалась ему. Мое депрессивное расстройство было странным. В нем было много просветлений, и тогда я с усердием архитектора принималась до мельчайших деталей выстраивать планы. Столько же было и провалов: я понимала, что реализовать эти планы было невозможно.
– Вы думали о суициде? – спросила меня Джолин. Этот пункт был частью опросника о депрессии.
– А вы? – с дурацкой улыбкой спросила я.
– Маша, я вас очень прошу воспринимать это серьезно.
– Мне лень себя убивать, – успокоила ее я.
– Могу ли я считать, что это значит «нет»?
Я кивнула и снова представила улыбающуюся овечку, которая прыгает через забор и говорит: «Я не собираюсь себя убивать».
На одной из сессий Джолин сказала:
– Мне кажется, вам нужно найти группу мам с детьми похожего возраста.
Я хохотала, держась за живот, а Джолин, не понимая, смотрела на меня взволнованными и большими от линз глазами. После этого она выписала мне антидепрессанты.
Через месяц я ощутила изменение в своем состоянии: однажды утром ком в груди куда-то пропал, у меня получилось свободно вдохнуть. Я поехала на йогу с детьми в соседний город. Надеялась, что там не встречу знакомых – тех, кто бы знал о моей депрессии и аварии.
Сидя в позе лотоса с Аней на коленях, я слышала только гул. Все вокруг гудели и говорили будто бы на незнакомом мне языке. Я пыталась поймать чей-нибудь взгляд, зацепиться за нового человека, познакомиться. Но я не подходила и этому обществу.
На следующей сессии Джолин предположила:
– Звучит так, будто у вас не осталось сил на общение, а тем более на дружбу. Материнство может забирать много энергии. Вы так не считаете?
Мы сидели на заднем дворе у Чарли, дети играли в песочнице. Чарли вынесла небольшие пирожные и чай со льдом. Бэт вещала о дизайне своего нового сада, Кларисса переглядывалась со мной и еле заметно подкатывала от скуки глаза. Дети прибежали на пирожные, и я воспользовалась моментом, чтобы отвести Клариссу в сторону.
На лимонных деревьях, к которым мы подошли, зрели ярко-зеленые плоды.
– Как ты? – спросила она.
– Я не хочу отвечать.
Клариссу смутили мои слова.
– Скажи мне, только честно скажи. Если бы мы вчетвером встретились в обычной жизни, в которой нет детей, пусть это было бы в университете, или на работе, или где угодно еще, мы бы стали общаться? Только честно ответь, я тебя очень прошу.
Кларисса прикрыла лицо руками и засмеялась. Казалось, она уже думала об этом.
Я улыбнулась в ответ. Мне тоже захотелось смеяться. Я не хотела привлекать к себе внимание и сдерживала смех, глядя на красивое смуглое лицо Клариссы с симметричными ямочками на щеках.
Надя Ершова
Вторичное вдохновение
А
Сегодня я выступаю четвертая. Начало в шесть вечера. Приятное место рядом с домом-усадьбой Толстого. До моего выхода десять минут, а я до сих пор решаю, о чем буду рассказывать. Последние мои шутки провалились. Выступать в тишину два дня подряд будет больно.
Ночевала у подруги. Я забыла зубную щетку, а она забыла сказать, что у нее отключили горячую воду. Выступаю во вчерашней одежде с грязной башкой. Завязываю пучок и прикрываю сальные пряди солнечными очками. Воспитываю в себе наплевательское отношение к зрителю. Зритель должен знать, что стендап – низкий жанр.
Я одета в цвета украинского флага. Это неосознанное политическое заявление. От пиджака пахнет жареной картошечкой и Dior – тщетные попытки привести себя в порядок. За спиной рюкзак, в руках спальник. Я выгляжу как начинающая бомжиха, с остатками дезодоранта и достоинства. Вру. Достоинство я давно променяла на возможность выступать со сцены.
Я записалась на курсы стендапа в конце двадцатого года. У меня была средняя степень депрессии, и я весила сто килограмм. Карантин окончательно доконал: я работала на удаленке, почти не выходила из дома и каждый понедельник придумывала новый способ похудения, который успешно проваливала к пятнице.
Для выхода на улицу нужен был повод. И я пошла на курсы стендапа. Раньше это были курсы Циммермана, но я даже не пыталась узнать, что это за человек-пароход. Фамилия звучала как лекарство и внушала доверие. Короче, я нажала на сайте кнопку «заказать звонок».
Мне перезвонил подозрительно бодрый и дружелюбный Александр. Он звучал как человек, который через пять минут после знакомства хлебает пиво из твоего стакана.
– Привет, Надежда! Это Саша из Школы стендапа. Ты хочешь к нам на курс?
– Да.
– Отлично! Я пришлю тебе ссылку на оплату. До встречи!
Звякнуло сообщение в ватсапе: «Привет, Надежда!» Знаки препинания говорили вместо голоса тела. Он выделяет обращение запятой! Этому парню можно доверять. Пусть хлебает пиво из моего воображаемого стакана.
«Впереди восемь занятий и отчетный концерт. Ровно через месяц мне надо будет ВЫЙТИ НА СЦЕНУ с микрофоном и рассказать пять минут смешных шуток», – с такой парализующей мыслью я пришла на первую встречу.
Все выглядело как мотивационный тренинг: флипчарт, складные пластиковые стулья, кучка растерянных незнакомцев. Мы пытались знакомиться и шутить. Каждый из нас думал, что он новая звезда стендапа, которая совсем скоро засияет на небосклоне. На самом деле мы были стендап-планктоном, кто-то фосфоресцировал чуть ярче, но оставался такой же биомассой с амбициями.