Анна Пестерева – Сообщники (страница 23)

Дома я позвонила Маратику.

– Привет! – сказала я.

– Привет. Это кто? – спросил он.

– Я, Света. Что нам задали по инглишу?

Он положил трубку. Когда я позвонила снова, у него было занято.

Молчание выросло вокруг меня, как стена.

Иногда во время уроков человек, оказавшийся рядом, забывался. Он давал мне запасной карандаш или спрашивал ответ на пример. Но стоило прозвенеть звонку, переставал меня замечать.

Я почувствовала, что каждое мое движение привлекает внимание людей. Моя долговязая фигура, моя душная водолазка, мой зеленый рюкзак. Мой новый пенал и мое сочинение, которое Светлана Ивановна прочитала перед всем классом. Все было нехорошо. Все было не так, как надо.

За словом на «К» появились другие слова:

Курица

Кура

Дура

Квокля

Квочила

Квочидзе

Кочан – кто-то написал его на бумажке и прилепил мне на спину.

Но главным оставалось слово на «К» – героиня мультика, высокая нервная курица на тонких ногах. Самым противным в ней был голос. Я решила по возможности перестать говорить.

Вместо физики наш класс повели в актовый зал. Все расселись в первых рядах. Диляра с Таней среди мальчиков – теперь они правда сдружились. Женщина в золотых очках показала нам фильм о детях, которые пострадали из-за своего хулиганства. Один мальчик разбил градусник и ночью начал задыхаться. Второй кинул в костер баллончик от лака для волос, тот взорвался и ослепил его. Раньше я не знала про такой вид «детских забав». Третьи дети нашли на помойке какие-то склянки, разбили их и порезались.

После фильма нам раздали листочки и попросили ответить на несколько вопросов:

С кем в классе вы дружите?

С кем в классе вы бы хотели дружить?

С кем бы вы хотели сидеть за одной партой?

Я подложила под листок учебник биологии, написала «Лукьянова С.» бледно-голубой ручкой. Все тихонько писали, закрывая листки друг от друга. Тимур сказал: «Серый, отвали». Светлана Ивановна сказала: «Тише!» Женщина блестела золотыми очками. Поправляла волосы, которые стояли вокруг ее головы наподобие шлема. Бежевый свитер в косах, коричневая юбка, сапоги на низком каблуке.

Я сдала чистый листок.

Перед тем как отпустить нас на перемену, Светлана Ивановна сказала, что в воскресенье состоится лыжный забег и от нашего класса нужны участники – мальчики и девочки. Меня это не касалось, я всегда была освобождена от физкультуры – из-за зрения. Но что-то вдруг толкнуло меня под ребра. Когда все встали с мест и пошли из зала, я подошла к Светлане Ивановне и сказала, что тоже хочу участвовать в забеге.

– Вот и замечательно, Света, а то ты совсем оторвалась от коллектива, – сказала она и записала мою фамилию в блокнот.

Воскресенье выдалось как раз для лыж – не слишком морозное, но без осадков. Мама согласилась сопровождать меня. Мы надели колючие свитера и гамаши, а сверху спортивные костюмы. Пока мы ехали на лыжную базу, мама рассказывала, как участвовала в забеге своей школы и шла второй, но на спуске с горы потеряла равновесие. Одна лыжа сломалась, а она сильно расшибла лоб.

Мы приехали на базу и быстро нашли своих. Странно было видеть только кусочек класса, не объединенный никакой особой логикой: несколько мальчиков, одна отличница, дочери учительниц, Гульназка без Нели, я. Как будто кто-то случайно высыпал несколько фрагментов пазла из коробки, и они оказались здесь – в лесу на Сокольской горе – и сами сложились в картинку. На базе пахло пóтом, люди снимали и надевали лыжи. Мама взяла мне ботинки в прокате, они сразу подошли.

У Гульназки на груди был самодельный номер – просто бумажка с написанной фломастером цифрой «3», приколотая на булавку.

– Ты волнуешься? – спросила я ее.

– Нет, – сказала она и засмеялась. – Все равно не выиграю.

Прибежала какая-то учительница и увела детей с номерами на лыжню, а мы, дети без номеров, пошли по лыжне в другую сторону. Трасса была прикольная – с парой горок, которые я преодолела легко. Было здорово идти, видя перед собой одноклассника и зная, что за тобой тоже кто-то бежит. И впереди достаточно пространства, чтобы никто никому не мешал. К тому же все мы шли одинаково медленно, постоянно сбиваясь и теряя лыжню. Я пару раз завалилась на бок, смеясь. Я видела, что Антон передо мной тоже иногда падает. Когда мы вернулись на базу, у нас были красные светящиеся лица и полные ботинки снега. Гульназка тоже вернулась. Она, как и ожидала, пришла в числе последних. Но ее это не расстроило. Мама сфотографировала нас на фоне леса и загнала внутрь базы, чтобы мы не простудились. Там было влажно. Все сняли шапки, и оказалось, что наши волосы совсем намокли и прилипли к головам. Гульназкины косички растрепались. Мама достала из сумки термос со сладким чаем с лимоном. Потом она дала каждому из нас по бутерброду с колбасным сыром, я даже не знала, что она их взяла. Бутерброды были ужасно вкусные. Мы передавали термосную крышку друг другу, дули на чай, прихлебывали, болтали и смеялись. Выходя из базы, мы начали скандировать: «Гуль-наз-чем-пи-он», из-за чего все на нас недовольно и непонимающе оглядывались. Особенно победители, на шеях которых висели медали. Но мы продолжали скандировать.

Антона, Тимура и Дашу мы оставили на остановке. Гульназка попрощалась и свернула на дорогу к своему дому. Номер с груди она уже сняла, но булавка все еще висела. Мы с мамой пошли с горки. «Усталые и довольные, они возвращались домой», – сказала мама. Я и правда устала, ноги еле двигались, но на душе было хорошо. Когда мы подошли к дому, тихо пошел снег. Папа уже разогрел суп, на второе была пшенная каша с изюмом – папино коронное блюдо. Я съела из каши весь изюм.

Когда в понедельник я вошла в класс, на задних рядах закудахтали.

Татьяна Юн

Одна

Это был день рождения двухлетнего малыша, сына моей подруги. Я сидела в плетеном кресле, и вокруг было очень громко: от музыки до визга в надувном бассейне. Я допивала невкусную, неправильную сангрию и думала только о том, чтобы зайти в дом и вылить ее в раковину. Аня, моя дочь, все время подбегала и пыталась залезть ко мне на колени. Я что-то спрашивала: кажется, все ли у нее в порядке. Она – с пьяными от детского счастья глазами – тараторила что-то про медуз и летела обратно к бассейну.

Двухлетний именинник боялся происходящего, держался в стороне, иногда принимался плакать и проситься на руки. Его мама, красивая эмигрантка из Эль-Сальвадора с таким же красивым именем Кларисса, охала от усталости, поднимала мальчика и гладила по спине, грустно глядя куда-то в сторону.

Я думала, что надо поддержать Клариссу, подойти, отвлечь ее сына, но останавливала себя, понимая: на самом деле мне все равно, как она себя чувствует.

Ко мне подошла другая моя подруга, американка Элизабет. Приподняв брови, она слегка наклонилась и сказала:

– Маша, ты видела? Он никак не успокоится. Кажется, Клариссе следует…

Я пропустила ее слова через невидимый фильтр, и они исчезли.

Где-то рядом мелькала Чарли – тоже американка, четвертая в нашем материнском кругу. Мы общались почти два года, но я никак не могла ее понять. Казалось, что ей меньше всех нужна наша дружба, но почему тогда она была с нами в этот вечер, как и во все другие такие вечера? Почему приглашала нас к себе домой, устраивала детям пикники в парках? И я снова задалась надоевшим мне вопросом: а зачем там была я?

Я представила в голове календарь и стала отматывать назад дни и месяцы, вычисляя, когда я перестала чувствовать себя частью этой дружбы.

Кларисса, Бэт, Чарли и я встретились в группе поддержки матерей по грудному вскармливанию. Наши дети были почти одного возраста с разбросом в четыре месяца. Я видела, как подруги кормили своих малышей, видела трещины на сосках Клариссы, слышала плач Бэт, у которой было совсем мало молока, удивлялась воле Чарли, кормившей старшую и младшую дочь тандемом. Эта группа стала чем-то очень личным, почти интимным. У меня, как и у Бэт, совсем не получалось кормить грудью, дочь плохо набирала вес. Они первыми узнали, что нам придется перейти на смесь. «Тебе сейчас так плохо», – говорила Кларисса, пока я кивала и вытирала мокрое от слез лицо. Я впервые испытывала радость сестринства, но за пределами группы это чувство рассеивалось. Казалось, нас держало вместе только то, что наши дети подружились.

Незаметно для себя я допила остатки сангрии. Время близилось к вечеру, я напомнила дочери, что скоро нужно ехать домой – умываться и укладываться спать. Разумеется, я встретила суровый отказ. Кларисса поблагодарила нас за то, что мы пришли. Бэт помогла отмыть липкий, залитый сладким соком стол. Чарли в стороне от всех ругалась со своими дочерьми. Я взяла Аню на руки и, не забыв выдать порцию благодарностей Клариссе, ушла.

Мы увиделись снова на следующей неделе. Чарли, как мать двоих, знала множество удобных мест, она и предложила встретиться на большой площадке, огороженной забором. По ее словам, дети не могут оттуда убежать и можно спокойно пообщаться.

Первые двадцать минут мы говорили о ремонте в доме Бэт. Точнее, Бэт, будто не замечая нас, вела монолог о замене пола, покраске стен и новой кухне. Все это время я машинально царапала указательным пальцем ладонь левой руки, кожа уже горела от раздражения. Когда Бэт перешла к описанию очереди в строительном магазине, я глубоко вдохнула, задержала дыхание и, видимо, широко раскрыла глаза. Бэт приняла это за искреннее удивление и тут же посоветовала покупать стройматериалы только в будние дни.