Анна Осокина – Измена. Второй шанс на счастье (страница 24)

Алина

— И когда вы собирались мне об этом рассказать? Или вообще не собирались? — спрашивал Змеев, и каждое его слово, брошенное сухим и безразличным тоном, крошило мое сердце на мелкие осколки. Он никогда до того со мной так не говорил. Но я заслужила! Заслужила…

Он смотрел на меня бирюзовыми омутами, которые в тот момент стали темнее, как будто небо во время непогоды. Но хуже всего было то, что он не сорвался на крик, не сказал мне ни одного грубого слова, хотя лучше бы так, чем это осуждение во взгляде.

— Знаете, Алина, — проговорил он, не сводя с меня взгляда. — В мире не так много людей, которым я доверяю, и, видит небо, я думал, что вы одна из них. Очевидно, я ошибался.

Это его глухое заключение как будто поставило точку всему. Оно тяжелой могильной плитой придавило душу, лишив возможности дышать. Змеев отвел от меня взгляд и вышел из комнаты, а потом я услышала, как закрылась входная дверь. Она не хлопнула, закрылась аккуратно. Он держал себя в руках, держал все в себе, хотя я видела в его глазах то, что ему все же не удалось от меня скрыть, а может, он и не пытался, — глубокое разочарование. Наверное, это было самое ужасное, что можно пережить: когда дорогой человек, тот, которого ты всем сердцем уважаешь, тот, которому ты стремишься угодить, понравиться, получить толику его внимания, разочаровывается в тебе.

И я уже ничего не могла с этим поделать. Упустила шанс рассказать ему все самой, упустила возможность как-то морально подготовить. Да черт возьми! Как можно морально подготовить к тому, что любимый человек тебя предает? А я была уверена, что Сергей Витальевич любил жену. Да, определенно, что-то между нами было, но я прекрасно знала, как он относится к самому понятию семьи, насколько трепетно  любит дочь, как он уважает Ольгу. Он всегда был для меня идеальным семьянином, идеальным отцом, идеальным мужем.

Что бы он ни ощущал ко мне, какая бы между нами не протянулась ниточка, я даже в потаенных мыслях не могла мечтать о нем как о мужчине рядом с собой. Я могла лишь греться в лучах его симпатии и чего-то близкого к дружбе. А теперь потеряла и это. Змеев на многое мог пойти ради близких ему людей, но предательства он никогда не простит. А то, что я сделала, то, что не рассказала об измене его жены сразу, для него было предательством. Он не произнес этого, но я все поняла по выражению лица.

Змеев ушел, и в квартире сразу стало пусто и очень холодно. Меня колотило, и мороз шел как будто из глубины души. Я закрыла входную дверь на все замки и даже на цепочку, чего обычно не делала, и, стянув с себя комбинезон, еле отодрала от кожи нижнее белье, которое, казалось, за ночь приросло к телу. Гребаные кружева!

Я с ненавистью кинула вещи в корзину для грязного белья и включила душ. Вода лилась обжигающе-горячая, от нее кожа моментально становилась бордовой, но даже это не могло меня согреть. Я не смотрелась в зеркало, просто смыла макияж обычным гелем для душа, до боли натирая кожу мочалкой. Мне хотелось забыть все, что случилось за последние несколько дней, но память, как назло, наоборот, оживала, подбрасывая воспоминания вчерашней ночи: как Сергей Витальевич приезжает за мной, как несет на руках в машину, как бережно пристегивает, как прижимает меня к груди, лежа в кровати. Боже, он не сделал ни одного лишнего движения! Ни разу не дотронулся в неподходящих местах, не было ни единого пошлого намека, хотя ситуация, в которой мы оказались вчера, весьма и весьма неоднозначная. Зачем он остался? Да, я сама его об этом попросила. Но он мог уйти, однако не сделал этого.

Я невольно сравнивала наши со Змеевым ситуации. Когда я узнала о предательстве и обмане Максима, мне было больно. Но в какой-то степени я даже обрадовалась, что волею случая узнала обо всем так быстро. Что не успела выйти замуж, что не успела родить ему ребенка, что мама не успела купить нам эту чертову квартиру, в конце концов. Но Сергей Витальевич отдавал своей семье все, а теперь оказалось, что три года семейной жизни — это обман. Его боль как будто рикошетила в меня, откликаясь в моем сердце.

Да, когда Максим меня предал, мне было больно, но то, что я чувствовала теперь, — во сто крат хуже. Я как будто невольно ощутила себя соучастницей обмана, и от этого хотелось выть. Он никогда меня не простит!

Чего бы между нами ни было до сих пор, теперь все в прошлом. Уже навсегда. И от этого становилось так горько, что я даже плакать не могла. Как будто чья-то железная рука схватила меня за горло и не отпускала.

И тем не менее жизнь продолжалась. Пускай уже не та, что была раньше, пускай лишенная большей части красок, она текла своим чередом. А я приготовилась к тому, что больше никогда не заговорю со своим куратором и мужчиной, который занимал огромное место в моем сердце уже очень давно.

Глава 7

Терракотово-желтый октябрь как-то незаметно перетек в бурый неприметный ноябрь. Самая темная, мрачная пора гора, напоенная безвозвратностью и равнодушием к будущему. Наверное, это странно, но я даже получала какое-то мрачное удовольствие от того, что мое внутреннее мироощущение совпадало с тем, что происходило снаружи.

А там уже полысели кроны, и деревья стояли голые, дрожа на ветру. Под ногами лежали коричневые истоптанные сотнями ног листья, которые превратились в раскисшую кашу. Да, какой-то частью души я приходила в восторг от того, что глазу не за что зацепиться: серое небо низко нависало над невзрачным городом. По ночам уже были заморозки, но первый снег, который мог бы хоть немного разнообразить картину, все еще не выпал.

Раньше я любила ноябрь за его контрасты. Чем большая безнадега царит на улице, тем больше ценишь домашний уют, тепло, тем больше хочется прийти домой, укрыться пледом, заварить чай в любимую кружку, зажечь гирлянды и любоваться фонарями вечернего города из окна, из тепла и благополучия. Но теперь мне не хотелось даже этого.

Время, которое я не посвящала учебе, проводила за сериалами. Сил не хватало больше ни на что. Раньше я активно участвовала в университетской жизни, но теперь едва волочила ноги домой после пар и то умудрялась много пропускать. Не скажу, что моя успеваемость сильно упала. Преподаватели знали меня как студентку-хорошистку, и теперь репутация работала на меня. Многие зачеты я получила автоматом, но профильные дисциплины, в которые входил и курс по зарубежной литературе, нужно было обязательно сдать самостоятельно, чтобы получить доступ к зимней сессии.

Иногда мне писал или звонил парень из клуба, мы даже один раз хотели встретиться, но я простудилась и перенесла встречу, а потом он, видимо, понял, что я не испытываю к нему интереса, и перестал давать о себе знать. Меня такой расклад устраивал.

Я ходила на пары к Змееву. Никуда не денешься: целый семестр пропусков заметит даже слепой, но больше мы с ним так ни разу и словом не обмолвились. Он вовсе не смотрел в мою сторону, как будто меня не существует. Это убивало изнутри, но я ничего не могла сделать.

От подруг я отдалилась. Первое время они еще пытались понять причину, но после нескольких ссор из-за того, что я не желала ничего им рассказывать, оставили меня в покое. Это и к лучшему. У меня не было моральных сил на дружбу с кем-то.

Не хотелось общаться даже с родной матерью. Она, конечно, заметила, что со мной что-то не так, но лишь купила мне комплекс дорогих витаминов и терпеливо ждала, пока я сама созрею обо всем рассказать. Что ни говори, а мама знала меня лучше всех, и понимала, что если я не хочу о чем-то рассказывать, сохраню это в полной тайне. Впрочем, больше тайны никакой не было, но я просто утратила какой-то заряд энергии, в одночасье ощутив себя столетней старухой, которой в этом мире абсолютно ничего не интересно и не нужно. Мне все опостылело, даже университет, стены которого всегда казались родными.

В какой-то момент я поняла, что мне и учиться-то не хочется. И если я не сдам сессию, будет все равно. И все же по инерции я шла на зачет к Змееву, зная, что увижу в его глазах только разочарование и безразличие. Пожалуй, последнее было самым худшим.

Настало хмурое утро, я куталась в теплый белый свитер и все равно мерзла, стоя у аудитории рядом с Катей и Леной. Они все еще поддерживали со мной видимость дружеского общения, но глубоко не лезли.

— Доброе утро, — громко поздоровался Змеев, подойдя к нам и, открыв аудиторию ключом, запустил всех внутрь. Проходя мимо него, я низко опустила голову, чтобы даже соблазна не было взглянуть.

Зачет проходил очень похоже на экзамен, но не так строго. Если на экзамен допускалось только по пять человек по очереди, а в билете было два вопроса, то сейчас мы сидели все вместе, а ответить нужно было лишь на один вопрос. Каждый из группы подошел к столу, вытянул билет и сел готовиться. Мы по очереди подсаживались к Змееву и рассказывали ему материал.

Он не принадлежал к тем преподавателям, которые пьют из студентов душу. Его пары проходили всегда интересно, по крайней мере, для меня. Но и другим он не ставил палки в колеса, спокойно работая за ноутбуком и не глядя на нашу группу. Некоторые пользовались моментом и списывали, достав телефоны. Но мне этого не требовалось, потому что роман Стендаля «Красное и черное», о котором требовалось рассказать и коротко проанализировать, я знала прекрасно.