Анна Осокина – Измена. Второй шанс на счастье (страница 17)
Я ждала его ответа, а он просто стоял надо мной ближе, чем позволяют социальные нормы, его грудь тяжело вздымалась, но я не опускала взгляд, ожидая ответа. Что же будет? Выгонит меня? Скажет, что я пересекла черту? Что? Этот немой вопрос я задавала взглядом, больше не произнося ни звука.
Две недели. Уже долгие две недели я видел Алину лишь мельком в столовой, но она ни разу не посмотрела в мою сторону, ни разу я не поймал ее взгляд, как бывало раньше. Если бы не это, я вообще подумал бы, что она в университет не ходит, потому что на моих парах Алина не появлялась. Но я следил за журналом, и другие занятия она посещала исправно. Понимая, что нам лучше не видеться, ведь я сам этого хотел, даже не отмечал ее пропуски, чтобы не портить ей статистику.
И все же то, что она так старательно игнорировала меня, вызывало в душе глухую тоску и злобу. Не знаю, на кого я злился. Точно не на нее. На себя, на ситуацию в целом, на то, что так рано женился, на то, что не могу чувствовать к Оле того, что чувствую к этой девушке.
Страшно признать, но меня все чаще стали посещать мысли о том, чтобы развестись. Я и раньше думал об этом, когда порой ловил безразличие в глазах жены. Да, она никогда не говорила мне этого в лицо, но я чувствовал, что ей со мной так же скучно, как и с нашей дочерью. И если раньше я предпочитал не замечать этого, понимая, что семью разрушать нельзя, то теперь обращал на это внимание.
В каком-то смысле нам было удобно быть вместе: совместный быт, совместный отдых, общий ребенок, которого я всем сердцем обожал, но спустя три года понимал, что мне все равно чего-то не хватает. Той искры в глазах Оли, которая зажигалась каждый раз, когда я смотрел в глаза Алины. Черт бы все побрал! Я в панике гнал от себя мысли о разводе, понимая, что не смогу так поступить с женой. Ни за что на свете!
Она вышла на полставки на работу только по своему желанию и только потому, что я видел, как ее тяготит декретный отпуск. Ее зарплата была мизерной, и она тратила ее на себя или откладывала, даже не интересовался этим. Я полностью содержал нас: ставка завкафедрой и мои гонорары за критические обзоры в престижных литературных журналах, с которыми я сотрудничал многие годы, покрывала наши расходы сполна.
Хуже всего было то, что, отстранившись от Алины, я не ощущал облегчения. Наоборот, с каждым днем становилось все тяжелее. А теперь она сама пришла ко мне, и я вдруг с изумлением понял, что… обидел ее. Да, в ее взгляде читалась жгучая обида. Черт, черт, черт! Неужели то, что я чувствую к этой девушке, находит отклик и в ней? Если так, это во сто крат хуже.
«Вы бросили меня!» — так она в сердцах сказала, и я не до конца осознавал,
Я завис над ней, такой маленькой, такой хрупкой, беспомощно сжимая кулаки и не контролируя тяжелое дыхание, потому что до скрежета зубов хотел прижать ее к себе! Ощутить, как бьется ее сердце, почувствовать кончиками пальцев мягкость ее волос. Я ни разу не дотрагивался до них, но по виду они были шелковые, пушистые, невесомые… Все отдал бы за то, чтобы вдохнуть их теплый аромат, чтобы коснуться губами хотя бы ее щеки!
Она стояла так близко, сверкая гневом в серых глазах, отстаивая свой проект, и меня это восхищало в ней! Она всегда казалось такой мягкой и податливой, уютной, только не в моменты, когда защищала свое мнение. Когда мы дискутировали на занятиях, у меня голова порой кружилась от того, как мастерски она владела словом, как умела выражать свои мысли, как четко расставляла все по полочкам. И сейчас какой-то частью себя я продолжал восхищаться этой девушкой. Она шла ва-банк, прекрасно понимая, что если я откажусь, она не сможет участвовать в олимпиаде.
Такая близкая, и такая далекая одновременно. Нас разделяло полшага и целая пропасть из невозможности быть рядом. И я знал, что именно сейчас все решится: либо я снова беру научное руководство, и мы продолжаем эту болезненную игру из отдаления и приближения, из взглядов украдкой и робких улыбок, из шуток на грани флирта, в которой я, скорее всего, проиграю и в итоге не выдержу и потеряю семью. И только я в этом буду виноват! Либо сказать твердое нет, намеренно отсекая себя от нее.
Я не знал наверняка, значит ли для Алины наше общение то же, что и для меня, ведь она совсем недавно рассталась с женихом, но точно был в уверен в том, что не смогу долго противиться искушению сам, поэтому именно в тот момент стоял перед выбором, который мог изменить всю мою жизнь.
Гнев в ее глазах стихал, я видел это так живо, как если бы смотрел на бушующие волны на море, которые стали уменьшаться и угасать, образовав полную гладь. Она ждала. Не отводила взгляд, смотрела открыто, почти с мольбой. Это никак не вязалось с тем, что она сознательно игнорировала меня все эти недели. Я запутался. Запутался в ее чувствах, потерялся в них, как в дебрях, а еще больше — в своих.
— Алина… — произнес я, голос звучал тихо и очень хрипло, совершенно не слушаясь меня.
— Что?.. — прошептала она с придыханием, когда я замолчал, не в силах произнести то, что должен. И взгляд ее в тот момент был такой, что мне показалось, будто она все поняла, увидела во мне то, что я пытался скрыть от самого себя.
Время остановилось. Ее глаза — единственное, что в тот момент для меня существовало. Не осознавая, что творю, я склонил голову ниже и дотронулся лбом до ее лба, в исступлении прикрыв веки. Ее легкое теплое дыхание коснулось моих губ, от чего у меня перехватило горло. Она застыла. Я всем телом ощущал это мучительное ожидание чего-то. Не отстранилась, не убежала, не дала мне пощечину, не воскликнула в гневе, что я творю. Просто стояла едва дыша.
Не открывая глаз, потому что больше не мог видеть эти мучающие меня серые омуты, прошептал, не доверяя голосу:
— Уходите. Я не могу…
Несколько секунд она не двигалась, а я окаменел, понимая, что сделал окончательный выбор. Волшебство разрушилось. Почувствовал, что она ускользнула. Я больше не ощущал прикосновения к ней. Стало вдруг холодно, как будто я был на морозе. Услышал, как тихо открылась и тут же закрылась за ней дверь. А я все так же стоял, медленно умирая внутри. Она все поняла. Не могла не понять.
Гнев на самого себя захватил меня внезапно. В каком-то безумном порыве я резко развернулся к столу и со злостью скинул с него все документы, которые белыми птицами разлетелись по полу. Несколько раз ударил кулаками по столешнице, чувствуя, как острая боль в костяшках немного притупляет чувства.
Я поступил правильно! Правильно, черт бы все побрал! Но почему от этого так тошно?!
В парке шел дождь, но я не обращал на него ни малейшего внимания. Так было даже лучше. Низкие серые тучи, нависшие над городом, полностью совпадали с моим настроением: таким же темным и паршивым. Прохожих не было. Конечно, кому взбредет в голову гулять под этой мелкой противной моросью? Только кому-то вроде меня.
Как давно я здесь не был! В юности и во время учебы я часто приходил сюда, чтобы подумать, побродить среди деревьев, сейчас желтых, красных и оранжевых, правда, тусклый свет, который почти не проникал через тучи, приглушал оттенки, и они казались грязными.
Я поднял воротник пальто, чтобы мелкие капли не попадали на шею, и брел куда глаза глядели. Без какой-либо цели. Обычно после работы мы вместе с Олей ехали к моей маме за малышкой, которую та забирала из яслей, и спешили домой. Но сегодня у Оли не было пар, и она осталась с дочерью.
Мне не хотелось домой, и от этого становилось не по себе. Даже Соня, моя маленькая девочка, не могла отвлечь от беспокойных мыслей. Я выбрал семью, и всегда буду ее выбирать, но каких же титанических усилий это стоило! Я приду в норму, обязательно приду, только нужно немного подождать, пережить эту боль в груди. «Все проходит, и это пройдет». Говорят, царь Соломон носил кольцо с такой надписью.
Все пройдет…
В который раз приложился к бутылке в крафтовом узком пакете, которую купил перед тем как идти в парк. Жидкость, обжигая рот, скользнула внутрь, притупляя скребущее чувство на душе. Это не решит ни одну мою проблему, но от этого хотя бы временно становилось легче. Навязчивые мысли отступали, уступая место туману в голове, такому же густому, как и на улице. Он наползал со всех сторон, изнутри и снаружи, мягко, но неотвратимо. На парк опускались сумерки. У меня окоченели пальцы, но это было совсем неважно, нетвердой походкой не спеша шел по узкой тропинке, пока телефон в который раз не ожил. Я игнорировал сообщения, чувствуя вибрацию в кармане, но на второй звонок все же решил ответить, чтобы услышать недовольный голос Оли:
— Где ты?
— Извини, задержался в университете, скоро буду.
— Купи подгузники, — бросила она коротко и скинула звонок.
Когда наше общение стало таким? Я упустил этот момент, и горько сожалел об этом. Собрав себя в кучу, быстро пошел на выход из парка и вызвал такси, оставив машину под тем же деревом, где недавно мы сидели вместе с расстроенной Алиной и пили кофе. Она выбрала с молоком, а я пил черный. Почему-то такие мелочи врезались в память и не отпускали.