Анна Ольховская – Осколки турмалина (страница 27)

Но это не значит, что я пожалела его только потому, что пожалела его! Вроде как пересилила себя и приласкала урода. Я сделала то, чего мне хотелось уже давно, чтобы показать, какие желания он способен пробуждать. Это была честность. Мне казалось, что ситуация совершенно очевидна – и ему тоже так казалось, только он всему придавал другой смысл! И мы, сами того не зная, жили в этой патовой ситуации два года. Мы зашли в тупик и гадали – а почему это наши отношения не развиваются?

Мне следовало догадаться, что за его молчанием кроется нечто большее. Почему я не догадалась? Очень сложно закрыть на что-то глаза, когда это вдруг стало очевидным.

Вот и сейчас я коснулась рукой его исчерченной шрамами щеки. Я даже не придала этому значения! Коснулась так, как было удобней, только и всего. Я привыкла к его новому лицу, я не то чтобы вежливо не замечала в нем уродство – я не видела этого уродства! Да, после взрыва он выглядел плохо, а кто из нас после такого выглядел бы хорошо? Теперь же раны зажили, шрамы стали белыми и тонкими. Он не был тем же человеком – но он все равно был привлекательным человеком.

Он же увидел в моем жесте послание, которого там отродясь не было. Вроде как я потянулась именно к раненой щеке, чтобы показать, что могу поцеловать его несмотря на… – и тому подобный бред. Зря некоторые считают, что только женщины склонны к излишней драме. Мужчины тоже что угодно нафантазируют, если наступить им на любимую мозоль.

Но над его нелепыми выводами и дурацкими решениями витало другое знание, куда более важное для меня. Открытие, которое гасило мою злость и возвращало то самое тепло в мою душу.

Он все еще меня любит.

Нет, конечно, мне следовало быть поскромнее и думать об этом более сдержанно. Я все еще ему нравлюсь. Или Он все еще чувствует что-то ко мне. Но я ведь уже не маленькая девочка, которая только представляет себе свою первую любовь, правда? Я стала взрослой, у меня есть опыт, в том числе и не очень приятный. Мне потребовалось несколько лет на то, чтобы правильно растолковать знаки, упущенные когда-то мной-школьницей. Он давно уже меня любил и ушел с дороги, когда я выбрала Андрея. Сейчас не так важно, правильно ли я поступила и насколько круглой дурой я была. Мне важен настоящий момент. То, что на самом деле заставило его бросить все и лететь в США. То, что давно уже почуяла матушка Ларина – с исключительной интуицией всех матерей. Ей только и оставалось, что беспомощно меня ненавидеть, ведь она не могла изменить решение своего сына.

По этой же причине он не мог просто взять и переспать со мной, по-приятельски. Нет, мы свободные прогрессивные люди. Но, оказывается, можно слишком любить кого-то для ничего не значащего удовольствия. Думаю, он давно принял себя нового и у него не было проблем со случайными любовницами. Но появлялась я – и его шрамы снова становились почвой для комплексов.

Вот что я теперь знала и не могла игнорировать. Мне нужно было что-то делать, и принять решение оказалось проще, чем я ожидала.

Я не собиралась идти в отель, стучаться в его дверь и полчаса уламывать его на очередной сложный разговор, щедро пересыпанный паузами и недомолвками. Мне нужно было получить ключ от его комнаты.

Знаю, знаю, это не совсем законно (точнее, совсем не законно). Но иначе я не могла: если бы я просто пришла и постучала к нему в номер, он мог не открыть мне и разговаривать через дверь, мог вообще не разговаривать, мог открыть, уже подготовившись к разговору и нацепив этот свой любимый покерфейс. Он, как опытный шахматист, предпочитает все продумывать на несколько шагов вперед. Мне это сейчас даром не надо.

Поэтому я пустилась в долгие и нудные переговоры с местной уборщицей. Мне нужен был ключ от его номера. Ей нужно было сохранить работу. Но и от премии, которую я ей предлагала, она тоже отказаться не могла. Я, конечно, не так богата, как Влад, однако не бедствую. В конце концов мы нашли компромисс: во время вечернего обхода она просто откроет мне дверь, впустит меня в его номер и уйдет, как будто она не при делах.

Если бы я была какой-то проверяющей или тайной покупательницей – клиенткой, оценивающей работу отеля, уборщице бы крупно не повезло. Ведь то, что она делала, вполне могло привести к преступлению! Но особого негодования я не чувствовала: она видела, что мы с Владом приехали вместе. Женскую солидарность никто не отменял!

Давно я уже так не волновалась перед встречей с мужчиной – может, даже никогда. У меня и первый секс спокойней прошел, честное слово! Но там не было времени на волнение, все как-то спонтанно получилось. Я потом еще додумалась Владу похвастаться, да, лучший друг же! Умная девочка Ио. Как все-таки странно проявляется феерическая глупость некоторых поступков, которые в свое время казались совершенно естественными.

В ту пору я не волновалась, потому что не было риска, что мужчина мне откажет. Мне такое и в голову не приходило! Тем более что начинала не я, и, если уж мужчина полез целоваться, вряд ли он потом устроит душевные метания. Но тут случай особый. Я прекрасно знала, что если не получится сейчас, не получится уже никогда: значит, мосты сожжены окончательно, а по головешкам ты над пропастью, разделяющей нас, не пройдешь.

Поэтому пара часов ожидания показалась мне вечностью, и хотелось сорваться – но раньше срока нельзя. А уборщица совершает обход в строго обозначенное время. Она уже не заглядывает во все номера, только в те, в которых специально заказали ночную уборку – или которые только-только освободились и ждут новых постояльцев. По голливудскому сценарию, она должна обнаружить там труп или чемодан с деньгами, но обнаруживает обычно использованные презервативы или недостаток полотенец.

Вечером она тихонько стучит в мою дверь – не стучит даже, а скребется, как мышь. Я выхожу сразу же, сердце колотится так, что я из-за его стука почти ничего не слышу. Но выгляжу я спокойной и невозмутимой… ну, или стараюсь выглядеть. На мне свободное, очень скромное платье, но уборщицу оно не обманет. Она женщина, она знает, что смотреть нужно на туфли и чулки. Заговорщицки улыбается: может, и сама как-то такое делала. Меня она этим не смутит, мне вообще не до нее. Я передаю ей оговоренную сумму, и она провожает меня к номеру Влада.

В коридоре никого, кроме нас, нет, но она все равно воровато оглядывается по сторонам, прежде чем открыть мне дверь. Универсальный ключ срабатывает – но выдает себя тонким писком и щелчком замка. Увы, от этого не уйти. Я киваю уборщице, однако она на меня уже не смотрит, торопится уйти, а я проскальзываю внутрь.

В маленьком коридорчике у двери я замираю. По идее, Влад уже должен был выйти, посмотреть, кто это так нагло к нему явился. Но никакого движения нет, свет включен только в спальне – и то не верхнее освещение, а лампа или торшер, тусклый желтый свет. Он что, спит, что ли? Так рано еще!

Но мне его невнимательность на руку. Я стаскиваю свободное платье, которое было призвано обеспечить мне приличное пересечение коридора и обмануть уборщицу. С первым оно справилось, со вторым – нет. Но я в любом случае не могла разгуливать между номерами в таком виде, в каком хотела показаться Владу.

Отправляясь в США, я никак не готовилась к таким приключениям. Сборы проходили в спешке, мои мысли были заняты совсем другим, и я фактически вывернула в чемодан содержимое бельевого ящика. Вроде как места много не займет, а там уж разберусь! Это было неожиданно гениальное решение. Так в моем распоряжении оказались чулки из тонкого шелка и набор из черного кружева. Туфли на шпильке я с собой, понятное дело, не тащила, купила сегодня, когда возвращалась в отель одна. Мне хотелось, чтобы ситуация стала очевидной с самого начала. Никаких больше дружеских намеков, никакой возможности отшутиться или сделать вид, что он меня не понял. Если он выставит меня вон даже в таком виде, то… все. Буду унижена и раздавлена, зато сомнений не останется.

Я осторожно заглянула в спальню и сразу поняла, почему он не отреагировал на щелчок замка. Нет, он не спал – работал. Влад устроился в большом отельном кресле с ноутбуком и слушал музыку в наушниках. Источника света в комнате было всего два – настольная лампа на тумбочке и светлый монитор, бросавший на лицо Влада бледные блики.

Только сейчас, наблюдая за ним, я поняла, как сильно он закрывается одеждой в повседневной жизни. Не только от меня, ото всех людей. Если костюм – то обычно тройка, и рубашка застегнута на все пуговицы, и галстук прикрывает шею, насколько это возможно. Если обстановка неформальная, то свитер с высоким горлом или водолазка, часто – шарф. Не думаю, что он мерзнет. Холод тут вообще ни при чем. Просто каждый находит свои пути бороться с внутренними демонами, иногда – вот такие.

Но в полутемном номере отеля наедине с собой ему не от кого было прятаться. Он надел только джинсы и майку с короткими рукавами, остался босиком и теперь чуть заметно покачивал ногой в такт музыке. Он был полностью расслаблен и ни к чему не подготовлен, как я и хотела.

Вот теперь я к нему вышла. Я прекрасно знала, как странно выгляжу, но не стеснялась этого. Если бы я в таком наряде стала сутулиться, прикрывать грудь руками и стеснительно улыбаться, началась бы комедия. Мол, простите-извините, случайно в трусах прогуляться вышла и не туда свернула! Нет уж, если на тебе черное кружево, если шпильки подчеркивают, какие у тебя офигенно длинные ноги и, если ты распустила волосы вороными волнами, да еще и помада у тебя алая, как кровь, стесняться уже нельзя. Все, запрещено по закону, не позорь женский род.