Анна Нуар – Три дня после смерти. История Терезы Вальдес (страница 3)

– Están fríos[8], – сказал голос за спиной.

Тереза обернулась. Перед ней стоял парень с сигаретой, его взгляд указывал на кулёк в её руках. Его ботинки выглядели странно на них чёрный, серый и коричневый цвета сливались в мраморный узор.

– Каштаны. Я говорю, они холодные. Впрочем, как и всё в этом городе, – пробормотал он, туша сигарету о стенку автомата.

Она сжала пакет сильнее и, ощутив в руках безжизненность, швырнула их в урну.

– Тебе нужно что-то горячее, – незнакомец протянул стакан карахильо[9], от которого пахло корицей и апельсином. Тереза на секунду задержала взгляд, и тёплый аромат почти затянул её внутрь. Уже делая шаг вперед, чтобы взять его, она опустила руку, испугавшись сигнала мимо проезжающего грузовика.

– Насладитесь им сами. Мне пора домой, – ответила она спокойно, но холодно и вернулась к машине.

– Классная тачка! – прокричал он ей вслед, подняв стакан.

Тереза не оглядывалась, завела двигатель и, немного проехав, свернула на узкую улицу, оставив позади неон, крики и музыку. Машина замедлила ход и остановилась у неприметного переулка, всего в тридцати метрах от подъезда, но скрытого от окон её квартиры. «Здесь», – мелькнуло в голове. В тени высокого платана машина исчезала, это место знали только таксисты и ночные уборщики.

Двигатель затих.

– Спрятать машину – всё равно, что спрятать часть себя.

В Навалуэнге, в родительском доме, ей не нужно было прятаться.

Там, во дворе, стоял старенький седан отца, покрытый пылью и царапинами, но надёжный в своей неподвижности, как часть пейзажа. На его тёплом капоте дремали соседские коты, лениво перекатываясь с боку на бок, вытягиваясь в лучах солнца, а рядом, босоногие, с растрепанными волосами, Тереза и её подруга Изабель бегали по кругу, кружились, играли в прятки и громко смеялись, не заботясь о времени и мире вокруг. Только мамино строгое, но тёплое: «¡Niñas![10] Идите, а то пирог остынет!» – могло остановить этот беззаботный водоворот, напоминая, что в доме их ждёт горячий апельсиновый пирог, пахнущий ванилью и корицей.

Удары каблуков по брусчатке звучали громче, чем хотелось бы. Edificio Grassy[11] возвышался перед ней – строгий, величественный и чужой. Швейцар, дон Рафаэль, уже открыл ей дверь, заслышав знакомые шаги. Его все звали просто «дон Рафа» – не потому, что он требовал уважения, а потому, что прослужил в этом доме дольше, чем многие жильцы прожили в нём.

– Добрый вечер, сеньорита Вальдес, – произнёс он тихо, голосом, что напоминал шелест утренней газеты, которую он неизменно читал у лифта.

Тереза кивнула ему в ответ и на секунду задержалась взглядом – немного дольше, чем было нужно. Она смотрела на Рафаэля и ждала, что он уверенно ей скажет, что это сон и она сейчас проснется в доме родителей воскресным утром, а мама действительно уже ставит апельсиновый пирог на стол. Затем, не произнеся ни слова, быстро пошла к лифту, который приехал почти сразу.

– Как долго закрываются эти двери, – тихо произнесла Тереза, нажимая на кнопку своего этажа.

Рафаэль продолжал стоять у входа, не сводя с неё своих серых, похожих на рассвет в Мадриде, глаз, которые всегда глядели чуть мимо – поверх головы, читая что-то за спиной собеседника. В его молчаливом присутствии чувствовалась забота, он хотел убедиться, что с ней действительно всё в порядке.

Когда лифт начал медленно подниматься, Тереза вдруг вспомнила о молнии на спинке платья, но проведя пальцами вдоль, ощутила, что бегунок был на месте, его надежно удерживал крючок, пришитый с изнанки, это показалось ей очень странным, ведь она явно чувствовала, что молния расстегнулась.

«Никаких неожиданностей, никаких случайностей», – любила повторять донья Эсперанса, наставница, с которой они вдвоём когда-то выводили первые вытачки в полумраке мастерской, она же и научила этому приему при шитье платья с молнией.

Тереза коснулась ладонью бедра, ощутив под тонкой тканью знакомые линии своего тела. Она расправила плечи – узкие, словно выточенные из дерева рукой терпеливого скульптора, и повернулась к зеркальной стенке кабины. Её взгляд задержался на отражении, и в нём была не просто привычная проверка, а тихая игра с самой собой. Фигура по-прежнему сохраняла форму песочных часов, которую мужчины не могли забыть, а бёдра, мягко расширяясь книзу, задавали телу плавный ритм, и только ткань платья сдерживала что-то большее, чем просто движения.

Она никогда не носила комбинаций – терпеть не могла эти лишние, фальшиво целомудренные слои. «Пусть видят силуэт, – думала она, – пусть знают: скрывать нечего». Хотя это, конечно, была ложь. Под безупречным кроем скрывалось куда больше, чем она готова была показать. Шрам на внутренней стороне бедра, болезненно ноющий в дождливую погоду. Его появление на её теле врачи объяснили упавшими на неё осколками стекла во время аварии, тогда и до сих пор она не придавала значение тому, что осколков было много, а шрам остался один.

Лифт остановился, двери открылись мягко и бесшумно, в коридоре было тихо, а ковёр умело поглощал звук её шагов, возле двери своей квартиры она остановилась. Копаясь в сумке, подумала о том, что ключи почему-то всегда проваливаются на самое дно в бездонный слой скомканных чеков из ателье, обломков карандашей, клубка ниток и старого куска мела, который пачкал пальцы каждый раз, когда она что-то там искала. Нащупала флакон духов, стекло немного тёплое, затем подвинула его, и что-то негромко звякнуло – это была связка ключей. Пальцы ощутили холод металла, и на миг сознание пошатнулось, возвращая к чёрному железу под лопатками, но она сжала ключи крепко и реальность прояснилась. Среди одинаковых, фабричных ключей на связке выделялся один – старинный с потёртой бронзовой головкой в форме крылатого льва, и тут же её захлестнуло воспоминание о Риме, когда всего три месяца назад, она отвозила свадебный костюм итальянскому бизнесмену. Всё шло как обычно – она вошла в номер отеля, с улыбкой, уверенная, что всё под контролем, а через шестьдесят восемь часов и тридцать две минуты после их встречи мужчина упал с лестницы в собственном палаццо. В тот же день Тереза стояла в узком переулке у Пьяцца Навона, прислонившись к стене, покрытой трещинами и граффити, и проверяя который час, она заметила, что её часы, подаренные Мигелем, замерли на 3:15.

– Наконец-то, вы сдохли, – постучав по циферблату, сказала Тереза. Сняв часы с запястья, она уже собиралась выбросить их, но заметила ключ. Он лежал в пыли у подножия стены, и его состояние говорило о том, что он пролежал здесь века, но на солнце блестел, как новенький. Когда ключ был уже в руке, мир вокруг замер, её тень на стене повторила движение с задержкой, а из распахнутых дверей кафе на углу хлынули звуки скрипки. «Знакомая мелодия», – подумала Тереза, но не могла вспомнить, где слышала её раньше. Сжимая ключ и не поднимая головы, она посмотрела по сторонам, опасаясь, что кто-то увидит. Музыка внезапно оборвалась, Тереза подняла глаза и обнаружила, что прямо на неё смотрит уличный скрипач: тощий парень в потрёпанной шляпе с замершими над струнами пальцами.

– Это для тебя, – сказал он, указывая смычком на ключ в её руке. Голос его был звонким, как и его скрипка. – Женщина, которая рисует, передала его.

– Про какую женщину ты говоришь? – спросила Тереза на итальянском, ведь за восемь лет работы на Мигеля она выучила много языков, но музыкант уже отвернулся, и скрипка снова запела, заглушая стук её сердца.

В тот день этот ключ она повесила на кольцо, среди тех, что принадлежали Мигелю, от ателье и квартиры, и он мог в любой момент отобрать их. Позже она думала перевесить его к ключам от машины, но каждый раз забывала.

Глухой звук металла упавшей связки вернул её на этаж квартиры. Подняв её, она прошептала: «надо сделать это сейчас», сняла этот ключ и перевесила его на маленькое колечко, где висели ключи от машины. «Теперь все так, как должно быть» – подумала Тереза, пряча их в маленький карман сумки.

Дверь квартиры открылась с тихим скрипом. Внутри пахло воском для дерева и едва уловимым ароматом её духов. Тереза не стала включать свет. Темнота здесь была другой – мягкой, обволакивающей, почти уютной. Платье быстро сменилось на ночную рубашку, а кровать уже была готова принять её тело. Она легла и глубоко вздохнула, простыни пахли стиральным порошком и чем-то ещё, но у неё уже не было сил думать об этом.

20 ноября 1985

Сегодня ровно 10 лет со дня смерти Франко, Мигель одновременно уважал его и ненавидел. Иногда я представляю его, стареющего, самодовольного и полупьяного, в тени портьер, где вместо живого собеседника висит портрет мертвого диктатора, к чьей власти он прикасался только кончиками пальцев, мечтая однажды затмить. Мигель обожал этот ритуал – налить коньяк, встать перед Франсиско, как перед зеркалом, и начать монолог, полный яда и жалкого тщеславия, которое он выдавал за философию.

Он верил, что смерть Франко стала его тихой революцией и праздновал этот уход как начало собственного восхождения, словно теперь ему открылись все двери.

Он мечтал стать продолжением Франко, но в итоге стал его карикатурой, и с каждым годом его границы между богами и проститутками, героями и доносчиками, искусством и товаром размываются всё сильнее.