Анна Нуар – На краю моего молчания (страница 7)

– Спасибо, – бросила я в уже закрывающуюся щель.

Разложила приданое на тумбочке. Всё, что он принёс было на три или даже на четыре размера больше. Мужские спортивные штаны, мягкая серая футболка и тёмный свитер. И, о слава всем земным и неземным силам, носки. Пара простых, чёрных, мужских носков. Рядом, сложенные отдельно, лежали трусы, тоже явно из его запасов, практичные, семейные. В этот момент они казались мне большим благословением, чем любое кружевное бельё.

Высунув голову, как зонд разведки, я осторожно вышла в комнату. Его там не было. Тишину нарушало лишь моё собственное дыхание и отдалённый гул всё той же духовки. Я сразу обратила внимание на свеже-заправленную кровать. Это было понятно. Он ведь положил меня в неё в том, в чём я была. Нет, не совсем. Штаны и кофту с меня он снял. Оставив только то, что прикрывало интимные места. Но и они не отличались чистотой и на постельном белье явно остались следы моего речного путешествия. Я тогда подумала, почему он сразу меня не переодел или не раздел полностью? Ведь на моём теле, возможно, могли быть раны, которые необходимо обработать? А может он всё-таки меня осмотрел и убедившись, что ран, которые могли бы воспалиться на мне нет и оставил всё как есть.

Сейчас то конечно можно снова посидеть и пофантазировать на ту тему, как твой спаситель раздевает тебя до гола и обтирает мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде. Но в реальной жизни всё намного примитивней – положил на кровать, снял то, что уж совсем грязное, а дальше уже будь как будет.

Как он и обещал, принёс обед в комнату. На небольшом столике у окна стояла тарелка. На ней возлежал кусок рыбы с дольками лимона, видимо брошенными в последней попытке сохранить презентабельность. Рядом была кружка с чаем, от которого уже не поднимался пар, и два аккуратных ломтика чёрного хлеба. Всё было расставлено с какой-то трогательной, почти музейной точностью. Сервировка для незваной гостьи, которая принципиально требует носки для собственного комфорта.

«Что ж, – подумала я, – банкет по случаю моего возвращения к цивилизованному существованию. В меню сегодня рыба а-ля «почти забыл», гарнир «чёрный хлеб отчаяния» и напиток «чай, который долго ждал». Превосходно.»

Я подошла к столу, села на стул, взяла вилку, посмотрела на свою трапезу. И пойми, в тот момент, я не испытывала чувство голода, но мне как-то требовалось подтвердить факт того, что я не просто существо, которое садится за стол и употребляет пищу. Я хотела почувствовать себя настоящим человеком. Я думала о том, сколько в нас ритуалов, которые удерживают нас внутри человеческого контура. Что на самом деле делает человека человеком? Чем наш приём пищи отличается от других? Мы используем столовые приборы и посуду. Но ведь прибор – это только продолжение руки, а тарелка – всего лишь граница, проведённая между едой и миром. Разве в этом суть? Мне казалось, различие начинается в намерении. Животное ищет насыщение, а мы ищем форму. Нам важно не просто получить калории, а испытать вкус, различить оттенки, назвать их и запомнить. Мы можем отказаться от пищи не потому, что сыты, а потому что она не соответствует ожиданию. И в этом уже есть избыточность, и та самая роскошь, которая недоступна другим существам.

Люди способны ждать. Готовить, подогревать и украшать. Мы вводим последовательность: сначала запах, потом взгляд, затем прикосновение металла к губам. Мы растягиваем процесс, будто он важнее результата. Калории – это финал, но нам нужен путь к ним. И, возможно, человек – это тот, кто способен превратить необходимость в событие.

Я смотрела на свою тарелку и понимала, что меня волнует не еда, а подтверждение того, что я могу придать смысл простому действию. Что я не просто поглощаю, а участвую. Что между телом и предметом существует дистанция, и я осознаю её.

Но стоило только отломить кусок хлеба и положить его в рот, как произошло предательство высших функций. Только что, я с пафосом размышляла о цивилизации и о подтверждении человеческой сущности через акт культурного потребления пищи, а на деле мой организм, почуяв углеводы, отключил все эти мысли.

Рука с вилкой копалась в рыбе, разрывая её на куски, которые проглатывались без пережёвывания. Хлеб первым исчез с тарелки. Чай хлестался через край кружки, потому что пить маленькими глотками было равнозначным, подтвердить, что завтра будет ещё один обед. В какой-то момент я даже пригнула голову к тарелке, как зверь, защищающий добычу. И всё это происходило под аккомпанемент совершенно трезвой и разумной части моего сознания, которая с интересом наблюдала за происходящим со стороны. Но возразить этому внутреннему голосу я не могла. Потому что он был прав. Животный голод забивал все доводы рассудка. Он был важнее стыда и любых представлений о себе. Это было то самое дно, базовый уровень существования, где главное было впихнуть в себя калории. Там, на этом уровне, нет ничего, кроме пустоты, которую нужно заполнить. И я заполняла её с отчаянной и настоящей злой жадностью.

Когда тарелка опустела, я перевалилась на кровать, чувствуя, как сытость давит на веки. Головокружение от жадной еды плавно перетекло в непреодолимый туман. Тяжесть в желудке была уже не дискомфортом, а доказательством, что миссия стать живой выполнена и организм, получив своё, щёлкнул выключателем.

«Отлично, – прошептал тот же внутренний голос, но уже сквозь вату наступающего забытья. – Протокол «выживание» завершён. Инициирую протокол «отключка». Продолжайте притворяться человеком в следующем сеансе.»

Возражать было бесполезно. Мысли расплывались, как кляксы на мокрой бумаге. Последнее, что я успела заметить, был луч заходящего солнца, который упёрся в следы моих пальцев на кружке, превратив их в золотистые разводы. Потом комната накренилась, свет растворился, и я провалилась в сон. Даже сложно сказать, что это был сон, в том значении в котором мы его понимаем. Это было полное и беспробудное небытие, где не было ни берега, ни Германа и ни этого дня.

***

Проснулась я от сухости во рту. В комнате стоял сизый предрассветный мрак, а предметы выдавали лишь очертания. Посмотрела на часы с люминесцентными стрелками на стене. Четыре утра. Выходит, я проспала почти двенадцать часов подряд. Небытие оказалось продуктивным. Я встала, и тело на удивление поддалось сразу, без боли, что была вчера. Ощущение было странным, но инстинкты работали чётко.

Я открыла дверь в коридор. За ним оказалась деревянная лестница, ведущая вниз. Не какая-то грубая конструкция, а добротная, из тёмного дерева и с резными балясинами. От моего первого шага ступенька оглушительно скрипнула, словно протестуя против моего вторжения в ночную тишину. Сначала я замерла, но затем всё-таки продолжила спуск, стараясь ступать ближе к стене, где, как мне показалось, скрип был тише. Спускалась медленно, прислушиваясь к каждому звуку. И на последней ступени та выдала такой протяжный, душераздирающий визг, что я инстинктивно вжала голову в плечи.

Сверху, со второго этажа, мгновенно отозвался громкий, металлический звук. Щелчок поворачивающегося ключа в замке, а потом глухой удар чего-то тяжёлого о пол. Что-то упало, и я застыла на злополучной ступеньке, подняв голову. Наверху, в темноте коридора второго этажа, стоял Герман. Он был без свитера, в одной футболке, и смотрел на меня сверху вниз. Свет из моей комнаты, падавший в коридор, выхватывал только его силуэт и глаза. Они блестели в полутьме, и даже на таком расстоянии было видно, что они красные, воспалённые, словно он не спал уже несколько ночей подряд. Не просто устал, а выгорел изнутри.

Он быстро и бесшумно начал спускаться. Я даже не успела испугаться, только почувствовала ледяной комок где-то под рёбрами.

– Доброе утро, – выдавила я, мой голос прозвучал сипло от жажды. – Я пить захотела.

Стоило мне только проговорить, как Герман был уже рядом. Кивнул, не глядя на меня, и прошёл мимо, вниз.

– Кухня там, направо, – бросил он через плечо.

Я ступила с лестницы на тёплый пол первого этажа, и тут он включил свет. Зал озарился мягким светом от бра на стенах. Теперь я могла разглядеть, всю эту просторную комнату с высокими потолками и большим камином между панорамными окнами. Герман направился в арку, ведущую на кухню. Я поплелась следом, чувствуя себя неловко от того, что он вынужден возиться со мной. И это чувство стеснения было единственным, что меня тогда беспокоило.

На кухне он молча подошёл к шкафу взял кружку с полки.

– Что будешь? Чай, вода? – спросил он.

– Просто воды, спасибо.

Он наполнил кружку из кувшина, стоящего возле чайника, и протянул мне. Я взяла, наши пальцы проскользнули в миллиметре друг от друга. Холодная и безвкусная вода вливалась в меня большими глотками и постепенно погасила пожар в моём горле. И тут, глядя на его уставшее, напряжённое лицо, на эти красные глаза, меня вдруг потянуло на глупость.

– Так ты на ночь дверь на ключ закрываешь, – сказала я с наигранной лёгкостью. – Меня, что ли, боишься? Или у тебя там сокровища спрятаны?

Герман медленно перевёл на меня взгляд и в его глазах вспыхнула раздражённость.

– Привычка, – глухо ответил он, отворачиваясь, чтобы поставить чайник на плиту. – Я живу один. Мало ли что.