Анна-Нина Коваленко – Говорящие портреты. Галерея памяти (страница 6)

В общем, она мне понравилась.

Через пару недель – выставка кончилась – Розарио пришла забирать свою работу и задержалась у стола, за которым сидели мы с нашей молоденькой интерн Тоби. Разговорились. Заметив наше внимание к её оригинальному наряду – короткое синее платье в белый цветочек поверх чёрного свитера, внизу из-под платья – ажурные чулки, не колготки, именно чулки, поддерживаемые (видны) подтяжками «пояса» – старинного женского исподнего, на шее несколько слоёв искусственного жемчуга:

– Мне нравится стиль проститутки двадцатых годов!

(Нервный смех.)

Я сказала, что являюсь членом Салона Независимых в Париже – она тотчас захотела быть тоже членом Салона Независимых в Париже. Я дала ей адрес Салона. Оказалось, у неё не было резюме – мы с Тоби тотчас же сочинили для неё резюме. Это было нетрудно, ввиду минимальности её выставочного опыта. Обменялись телефонами…

Ещё через несколько дней Розарио навестила нас с Тоби в галерее, предложила после закрытия галереи пойти в ресторан, вьетнамский или тайский, в общем азиатский, тут недалеко. В ожидании закрытия галереи занимала нас рассказами о себе. Говорила о том что у неё есть молодой любовник, танцовщик Пако, что ему двадцать шесть лет, а ей сорок три, что она встретила его так: он танцевал танго на сцене, она после концерта подошла к нему, подарила книгу-альбом по искусству и пригласила к себе. И они стали любовниками. (Нервно-смущённый смех.) У неё был когда-то жених по имени Ричард, за которого она должна была выйти замуж, но накануне свадьбы его мать увидела её на улице целующейся с другим парнем, не с Ричардом. Свадьба не состоялась. Мы посочувствовали: «Подумаешь, ну поцеловалась с кем-то, может, по-дружески.» Потом, – продолжала Розарио (мы оделись и направились к выходу), в её районе, в Астории, живут греки, и они националисты. У неё был бойфренд грек. Он стеснялся с ней выходить на улицу, потому что она не гречанка.

«Какая непосредственность…» – подумалось мне о ней.

Мы пришли в этот ресторан. Сели-поели. Обед был недорогой, и всё было вкусно.

Дом с видом на небо Как-то само собой разумелось, мы были должны встретиться снова, и через несколько дней мы с Тоби пришли к ней в гости. На ней было неизменное синее платье в белый цветочек поверх чёрного свитера, туфельки для танца фламенко, ажурные чулки поддерживаемые (видно) застёжками пояса… Уютная квартира на втором и последнем этаже небольшого дома в Квинсе, а именно в Астории. «Я люблю невысокие дома – тут всегда можно видеть, эээ… небо!» Потом она часто будет говорить о небе. В квартире три спаленки, две из них она сдавала в аренду, одну из этих двух спаленок занимала девушка из Албании по имени Борянка, другую – тот самый грек, что был её бойфрендом, а сейчас просто квартирант. За разговором Розарио приготовила шпинат с приправами. Оказалось, она служила поваром у некоей богатой женщины. Кулинарии ей пришлось научиться по книгам, когда встал вопрос о том что делать в Нью-Йорке. Приехала из Бразилии в двадцать четыре года, то есть сбежала из дому, хотелось учиться искусству, и вот, поработав в Нью-Йорке бебиситтером* (*няней, babysitter) у кузины с её ребёнком, перешла в услужение к этой женщине, днём готовила, а вечером посещала платные курсы и занятия в художественных школах… Прежде жила бесплатно в доме этой дамы в Манхаттене, занимала там весь первый этаж, а потом решила арендовать квартиру в Астории – денег достаточно, к тому же здесь больше неба… Она любит небо. И ещё, она любит всё русское. Когда-то, давно, её познакомили с русским парнем, но он, этот русский парень, испугался её смеха, и… Кха-кха-кха! Смех её и в самом деле, я уже заметила, необычный, подобный выстрелу. А в Бразилии, в Рио, много беспризорных детей, так много. Они сбиваются в кучки и как-то выживают… Одного такого, двухлетнего малыша, копающегося в мусоре около госпиталя, заметил её брат, который работал (и работает) водителем по доставке всяких продуктов, заметил и спросил у работников госпиталя «чей малыш». Услышав «ничей», взял его к себе, адаптировал, и теперь этот мальчик растёт в семье. Но вообще, ситуация с детьми в Рио…

За шпинатом следовал сладкий пирог с чаем. Вдруг Розарио перешла на объект, к которому мы не были подготовлены, и не ожидали:

– Мне нравится, эээ… делать любовь, когда мужчина сзади, – растягивая слова, как обычно бесстрастно, – а как вам?

Я вскочила и направилась в принадлежащую ей открытую спаленку, смежную с кухней-столовой, бормоча на ходу «надо посмотреть…» (имея в виду картины), и слышала спиной краткий ответ Тоби:

– А мне, тётя Розарио, восемнадцать лет*.

(*в США возраст совершеннолетия – 21 год)

Розарио, кажется, смутилась, однако не обиделась. Картины в спаленке: тот самый павлин, крупные четырёхлепестковые цветы, и ещё, группа сидящих обнажённых девушек с маленькими головками, массивными задами и огромными ступнями. Розарио:

– Это я первая придумала так изображать их, эээ… в перспективе.

О том что подобное искажение в перспективе было бы оправдано если бы девицы лежали ногами вперёд – как говорится, а эти «ню» у неё сидели, возражать не имело смысла.

Я уже тогда успела заметить, Розарио не способна на участие в диалоге, и сказанное собеседником обычно просто пропускает мимо ушей. – Возможно, комплекс? Тем не менее, мы подружились.

***

Она пришла в галерею, принесла последние новости: получила добро от Салона Независимых, готовилась к участию в грядущей выставке, и хоть ещё только готовилась, говорила об этом как бывалый член и участник. О Пако, танцовщике танго: недавно он позвонил, стал со слезами жаловаться на его гёрлфренд, она, Розарио, утешала его словами: «Забудь её, Пако, иди к маме», имея в виду себя, он пришёл, она его покормила, и они делали любовь, кхахаха. Я заметила: когда она смеётся или даже улыбается, можно видеть все тридцать два крупных зуба – такая широкая улыбка, которую, однако, ввиду неподвижности чёрных глаз, хочется назвать оскалом.

Но мы друзья. Вот, позвонила, пригласила меня – без Тоби, одну меня, она теперь приглашает только меня – к ней на ужин. Я не хотела, но почему-то согласилась. Она встречает меня у выхода из метро, и мы, оказывается, идём покупать продукты для этого самого ужина. Она впереди, я плетусь за ней. В магазине она долго стоит перед каждой полкой каждого отдела, разглядывает, щупает, читает этикетки: «Я ем, эээ… только органическое!» Наконец, набрала, заплатила из одного кошелька бумажками, из другого мелочью, выходим, она снова впереди… Дома тот самый грек, в прошлом бойфренд: невысокий, голубоглазый, приятной наружности, похож на Сергея Есенина. Зовут Кристоф, певец. Мы обмениваемся несколькими фразами, пока Розарио возится у конфорки. Неглупый. Ушёл. Розарио: «Петь… э-э, в баре». В этом баре они и познакомились пару лет назад. Он пел, она пила. В перерыве подошла к нему, вручила розу и бумажку с номером своего телефона и приглашением. Он перебрался к ней, и они стали «парой», то есть бойфренд и гёрлфренд. У неё были от него выкидыши, два. Потом она предложила ему остаться на положении квартиранта, просто платить за занимаемую комнатку. После занятий «любовью» – с Пако или с каким-либо другим мужчиной (Я: «Как, с другим?..») – Кристоф моет ей ноги, кха, кха, кха. Застенчивая, забитая скромница и простушка, какой она мне показалась в самом начале, перевоплощалась в какую-то непредсказуемую и непутёвую дикарку.

И всё же мы оставались друзьями. Я находила её интересным художником.

2000. Заметно поменялся её живописный стиль, вернее сказать, объект изображения. Были записаны цветы и павлины, уступив пространство холста кровоточащим фруктам в разрезе, змееподобным растениям. Долго работала над профилем курящей девушки – по памяти, или «по воображению», так здесь говорят. У неё, как у всех латиноамериканцев, неловкий, угловатый рисунок, зато сладострастие цвета и гениальный переход от холодного цвета к горячему. Объём цветом.

Я не участвовала в очередной выставке Салона, не поехала за отсутствием нужной суммы – на билет, на постой. А она поехала со своими новыми работами, прихватив с собой филиппинку Линду – медсестру и художницу-любителя. По возвращению из Парижа жаловалась: Линда не выходила из номера отеля по ночам, хотела ночью спать, а это скучно, кха-кха-кха. И ещё, на открытии все мужчины засматривались на Розарио, игнорируя Линду, что естественно, ведь Линда такая некрасивая. (Кстати, я нашла Линду внешне привлекательной.)

Тогда же поменяла фамилию: португальскую «Сильва» (ненавидит португальцев, – сказала) на итальянскую «Бомбиери»:

– Это фамилия моей бабушки. Она из Венеции.

Бабушка была привезена в Бразилию из Венеции в младенческом возрасте. А в Бразилии у неё был дом из двадцати семи комнат, Розарио провела в нём детство. Правда, позже этот дом был перестроен невесткой бабушки, в нём стало меньше комнат, и вообще… У родителей, то есть у отца с матерью, тоже есть дом в штате Минaс Жерайс, с меньшим чем 27 количеством комнат. У отца была кофейная плантация, на которой работали наёмные работники. Змеи – много змей вокруг дома, как защиту от которых родители завели птиц фламенго. Однажды-таки змея забралась в дом… Ну, и на плантации их было много. Одного работника укусила в ногу змея, и пальцы его ног онемели. Отец помогал ему материально. Потом плантацию вырубили. А вообще в семье царили альтруистические традиции. У матери на кухне тоже было много помощников, и она с ними обращалась как с равными. Особенно с одной чёрной девушкой – как с дочерью. Всего у родителей детей одиннадцать, так что у Розарио восемь братьев и две сестры. Розарио самая старшая*. (*Когда она сказала об этом, я представила, чем она занималась до двадцати четырёх лет, до побега в Нью-Йорк: скорее всего, нянчилась с младшими. Впрочем, если провела детство в 27-комнатном доме бабушки, может быть, чем-то ещё.)