Анна-Нина Коваленко – Говорящие портреты. Галерея памяти (страница 5)
«Роза».
«Очень приятно.»
Роза с Щипсхедбэй:
«Расскажите о себе.»
Начинаю мою историю в деталях:
«Меня зовут Нина, художник и писатель, я прежде жила на 1й Брайтон, возвращаюсь из Москвы, где получила…»
Картинки исчезают. Роза с её комнатой больше для меня недоступна.
В висок: «Розочка говорила, что она имеет помимо сашиной квартиры ещё одну, куда никому нельзя. Камера…»
Емэйл от Саши:
«Позвониите Розе.»
«Так это у вас комната на Шипсхебэй за 40 доларов в ночь? Я возьму!»
«Нет, у нас нет комнат ни за 40, ни за 100 долларов в ночь. Роза беспокоится о вас, просила позвонить»
Тьфу на вас, черти.
Октябрь.
– Эй, кур… Нина, ты где?
(Звонит Янина. Она хорошо ко мне относится. Плакала, когда провожала меня в Москву.)
– Я? Вышла из поезда, на седьмой.
– Ты это, домой сейчас не иди, Светка в жопу пьяная. Линки нет, я закрылась в своей комнате…
– Поняла.
Сворачиваю налево. Проходя мимо розовокаменной Ошеаны, сплёвываю в сторону КПП* (*Контрольно-пропускной пункт) и продолжаю мой путь к океану.
Ноябрь.
В СоХо, бежит навстречу мне Ева с полдюжиной собак разных пород
– Привет, Ева! Собаки… все твои?
– Привет! Да нет, чужие, я как видишь, осваиваю очередную профессию, выгуливаю собак за 20 баксов в час.
– Бог в помощь. Пока.
– Пока! Если что, позвони. Ты всё-таки спасла мне жизнь.
– Да ладно.
Гляжу ей вслед: Ева из Исландии, выгуливание собак – работа для выживания. Интересно, кем она была у себя на родине, в Исландии?
А кем вообще мы были на наших родинах?
Это стало так естественно для современных женщин, в поисках лучшей жизни превратиться в
(Из повести «В одной лодке»)
ПОХИТИТЕЛИ ВЕЛОСИПЕДОВ (
Летом 1980 г. накануне выставки я отвезла дочь на дачу, а вернее, в деревенский дом Толстых – потомков не Льва, а Алексея Толстого, при жизни депутата Верховного Совета и автора «Буратино», «Хождений по мукам», «Петра Первого». Мы дружили с его внучкой Катей, матерью троих детей – сверстников и приятелей моей дочери. Средняя дочь Кати «Люша» (полное имя Ольга) была с моей Ксюшей одногодкой, 10—11 лет; Глеб чуть старше, Саша – младший. В то время Катя была «в бегах», то есть ушла от мужа-отца Саши Курочкина, называющего себя «Прохоровым», к другому мужчине (странно вообще как могла вообще такая яркая красавица как Катя выйти замуж за невзрачного, плюгавенького Курочкина), так что в деревню мы отправились без Кати. Нас привёз художник Горкома – «поддельщик» Николай Смирнов. Прибыли: огромный дом; сад; колодец… Туалет во дворе. Люша предпочитала ходить в горшок, да ещё и требовала, чтобы я её держала за руку во время процесса испражнения. Все три Толстых-Курочкиных-Прохоровых младших унаследовали от своего дедушки владение русской речью, были не по годам остроумны, риторичны. В народе о таких говорят: «Язык хорошо подвешен». И без комплексов, свойственных отрокам. Вот, Люша обращается ко мне: «Нина, расскажи про свой первый поцелуй!» Я краснею – она смеётся: «А почему ты покраснела? Ха-ха-ха…» (Мой первый поцелуй случился в общежитии МЭИ: я шла на кухню с ковшичком, чтобы налить воды и вскипятить в нём чай, навстречу шёл по этажу в стельку пьяный Витька Алексеев с факультета ЭТФ, схватил меня в охапку и поцеловал, в ответ я треснула его по лбу ковшичком и проследовала на кухню. Потом плохо спала, с ужасом думала: вдруг, завтра догадаются, что меня поцеловали? Даже температура подскочила… А сейчас десятилетняя соплюха со мной разговаривает как с ребёнком.) Саша Младший за столом вспомнил по какому-то поводу маму Катю – старшие обрушились на него: «Ой, не произноси этого имени за столом!» (Уроки отца?) Днём ребята гоняли на велосипедах, у них там целый склад велосипедов, и я тоже привезла сюда для дочки новенький велосипед – много лет наскребала, и вот, сбылась мечта ребёнка… Моя дочь – помню, первоклашка, ей дали покататься на чьём-то велосипеде, но когда время пользования истекло – ударили, грубо столкнули… Она тогда прибежала домой в слезах: «Мама, мне не больно, а мне оби-идно!»
Потом – я поехала в город (то есть в Москву), где мне предстояло открыть выставку как организатору, в паре с Юрой К. …Ну, дальше – получила сообщение о смерти мамы… Сибирь, похороны, возвращение, встреча-и-прощание с Высоцким, закрытие. Я еду в эту деревню забрать дочь. Добираться пришлось на перекладных. В доме хозяйничает женщина Нелли, видимо, Саша её присмотрел как будущую мачеху для детей. По-моему, она для этой роли подходила, я не знаю продолжения их романа. Я говорю дочке, что мы возвращаемся в Москву, она упирается, убегает, я догоняю. Вот она оступилась, упала в траву… В конце-концов, мы с ней возвращаемся в Москву, а велосипед остаётся в их деревенском доме, и Саша Старший обещает привезти его в Москву при первой оказии. Но такой оказии мы не дождались. Осенью Курочкины вернулись в Москву, на свой Трехпрудный, кажется, а велосипеда нашего не привезли, сославшись на некую «перезагруженность». Саша пообещал привезти велосипед в следующий заезд – он намеревался съездить туда за картошкой. Съездил – не привёз. Через какое-то время звоню по телефону, чтобы напомнить о велосипеде – Саша хохочет: «А зачем вам велосипед накануне зимы?!»
Зимой я рассказала моим коллегам-художникам Володе и Вадиму о моих неудачах, и об этой истории с велосипедом тоже. Ребята предложили такой план действий: во-первых, нагрянуть на квартиру коллекционера Евгения Нутовича и забрать у него мои работы, которые он повесил у себя «показать» кому-то, и висели они там довольно долго; потом навестить квартиру Курочкиных-Прохоровых и решить ситуацию с велосипедом. Купили по дороге бутылку коньяка, чтобы потом отпраздновать – победу ли, поражение. На звонок к Нутовичу открыл Нутович; увидел меня в компании двух дюжих молодцев, вынес работы. И даже приглашал войти, посидеть, но мы сослались на занятость и отправились к Курочкиным. На звонок к Курочкиным-Прохоровым-Толстым открыл старшенький, Глеб, сказал, остальные сейчас в театре. Предложил подождать, мы присели. Через какое-то время явились «остальные», то есть Саша, который сразу и молча прожмыгнул в спаленку, и двое младшеньких возглавляемые Катиной сестрой Таней Толстой, будущей великой писательницей и инструктором школы сквернословия. (Всё же, эта фамилия подходила Тане особенно, если делать ударение на первом слоге… И от красоты сестры Кати ей Господь не отломил ну ни крошечки.) Младшенькие проследовали в опочивальню. Мы завели речь о велосипеде. Таня приказала нам уйти, а если не уйдём – она вызовет милицию. Мы с готовностью согласились подождать милицию. Прибыла милиция в лице двух молодых людей. Я им вкратце рассказала историю. Таня кричала, показывая на меня своим т
Потом я предложила моим попутчикам: «Ребята, у нас есть коньяк. Давайте отметим события сегодняшнего вечера, выпьем…» Они: «Здесь?» «Ну да, здесь.» Они: «Ну вы даёте, Нина. В скверах распивать спиртное нельзя, разве Вы не знаете?» «Нет, я не знала…» В самом деле, не знала. Пошли ко мне домой втроём, а стражи порядка – к себе, на свой пост.
– S. А обращаться в суд я не стала, хорошо помня русскую пословицу: «С сильным не дерись, с богатым не судись»
РОЗАРИО
Мы познакомились в 1999. Я тогда в галерее Ward-Nasse курировала очередную тематическую выставку Subterranian Voices – Внеземные Голоса. Готовясь к этой выставке, прoсматривая каталоги и формы («ваучеры»), наткнулась на инициалы «Розарио Сильва» – где тут имя, где фамилия? Мне показалось, именем должно быть «Сильва», помню такую оперетту, «Сильва» (или Сильвия?), и в таком случае, если фамилия стоит впереди, нужно перед именем поставить запятую. Но Харри – директор галереи – сказал, всё правильно, «Сильва» – это фамилия, типично португальская фамилия, и запятая не нужна.
И вот, когда состоялось открытие, наш компьютерщик Марк представил меня автору яркой картины, что висела у входа в галерею. Картина изображала павлина, гуляющего по краю водоёма и отражающегося в воде. «А вот Розарио!» Невысокая черноглазая девушка: «Я из Бразилии». Услышав, что я из России, помню, сказала: «Я люблю, эээ… Россию и всё русское!» – Было такое впечатление, ей трудно говорить по-английски, а может быть, это чрезвычайная застенчивость делала её речь медленной, и поэтому в поисках следующего слова после сказанного она делала паузу, заполняя её междометием «эээ…»