Анна Миолай – Война в наследство (страница 2)

— Тот случай, когда радуешься, что такая высокопоставленная особа прислала замену, — снова зашептала Мария.

— Вам чем-то не нравится Генрих Анжуйский?

— Я не понимаю, как с ним себя вести. Что говорить? Как отвечать? Наверное, он меня даже пугает! — призналась она и тут же, болезненно скривившись, прошептала: — Боже мой, этикет придумал тот, кто уверен: выказать уважение можно лишь ценой страданий.

— Вы можете снять туфли, — предложил Конде, — этого все равно никто не заметит.

— Больше ни за что! Тот ужасный позор я никогда не забуду! И то, в каком положении я оказалась из-за... — она не закончила, увидев выражение лица Конде: — Вы еще и смеетесь, Ваше Высочество!

— Я не смею, Ваше Высочество. Постойте! — последнее слово было сказано громко и обращено к Сен-Сюльпису. Посланник герцога Анжуйского замолк на полуслове, глядя, как принц Конде делает знак своему камердинеру, а потом усаживает на принесенный им стул свою жену.

— Прошу вас, мадам, — сказал он ей тихо и обратился к посланцу: — Продолжайте, пожалуйста.

Мария Клевская, все так же сияя лучезарной улыбкой, опустилась на стул. Ее муж стал позади, опершись на украшенную золотой инкрустацией спинку.

— Мы нарушаем этикет, мессир, — шепнула Мария.

— В этом зале выше нас только мой кузен. А он уж как-нибудь переживет то, что вы будете сидеть в его присутствии.

— Кстати, где он? — чуть обеспокоенно спросила девушка.

— Переживаете, что вам придется снова стоять, Мария?

— Нет. Просто мне кажется, что я не вижу его в зале.

Конде окинул взглядом не слишком большую толпу, не отличающуюся разнообразием цветов в одежде. Среди черных, серых и лиловых колетов и чуть более ярких, но все равно спокойных и более чем благопристойных платьев протестантов, выделялись католики в одеждах, расшитых золотом, кружевами и драгоценными камнями. Но их было немного.

Анри знал каждого человека в этом зале. Но Генриха Наваррского среди них не было.

Сен-Сюльпис закончил свою речь, большую часть которой Конде пропустил мимо ушей. Пришлось любезно кивнуть представителю герцога Анжуйского и придумать на ходу пару фраз в ответ.

— Герцог Анжуйский будет недоволен, — вздохнула Мария, глядя на выражение лица миньона брата короля, — он и так пугает меня. Никогда не понятно, что скрывается за его улыбкой и обходительностью. Теперь же я буду бояться вдвойне. Не стоит нам ссориться с венценосными особами и их наследниками.

— Если бы герцогу Анжуйскому было не наплевать на наше отношение к нему, он бы пришел сам, а не прислал "говорящее письмо", — отмахнулся Анри. — А единственная венценосная особа, которая вроде как должна присутствовать на этом торжестве, по всей видимости, сбежала.

Мария Клевская принцесса Конде лишь пожала плечами, как бы говоря, что совершенно не удивлена этому факту.

Когда, наконец, закончилась официальная часть, заиграла музыка, а гости разошлись по залу, кто в поисках вина и закусок, кто в стремлении найти собеседника, Анри подал руку своей жене, и они направились в зал.

— Боже мой, здесь даже мэтр Бреу! — удивленно произнесла Мария, стараясь говорить вполголоса. И поняв, что Конде собирается подойти к старику в первую очередь, добавила: — никогда не разделяла вашу к нему симпатию. Он всегда смотрит, как будто сквозь… не видит людей. А когда говорит, непонятно и половины из его речи.

— Будет вам, — ответил Анри, — может быть, чтобы понимать, что говорит мэтр, надо его слушать?

Девушка лишь тихонько хмыкнула и улыбнулась легкой, ничего не значащей улыбкой.

— Рад, что вы добрались в Бланди, мэтр, — Конде почтительно склонил голову. — Надеюсь, дорога была не слишком тяжела. Я не видел вас с самого Ангулема.

Старик близоруко скользнул взглядом мимо Марии Клевской, подтверждая ее слова, посмотрел на Конде, расплылся в улыбке, поклонился и проговорил:

— О, что вы, Ваше Высочество. Сеньор де Марсийак любезно предложил ехать в его карете, и мы чудесно провели время в беседе.

Никола Бреу было за шестьдесят. Насколько глубоко “за”, вряд ли кто-то из его учеников помнил. Полностью седой старик с опрятно остриженной бородой, он смотрел, как будто сквозь толпу, погруженный в свои мысли, лишь изредка фокусируя взгляд на знакомых лицах.

Когда-то поступивший на службу к Генриху д’Альбре, королю Наварры в качестве одного из учителей будущей королевы Жанны, он так и остался при наваррском дворе в Нераке, обучая истории, философии и математике ее сына, Генриха Наваррского и всех ее воспитанников. Его особенно ценил и уважал Конде, которому чуть ли не единственному из всех них были доступны и математика, и философия в равной степени, и который знал о переписке наставника с Парижским университетом и о его желании посетить его. И он позвал мэтра ехать со всем наваррским двором в Париж, хоть и понимал, что Бреу в совершеннейшей мере неинтересны обе свадьбы. Но вот возможность посетить наваррский колледж и его весьма прельстила.

— Правда же, они чудесны, мэтр! — раздался совсем рядом голос дочери адмирала Колиньи, Луизы, бывшей воспитанницей Жанны д’Альбре наряду с принцем Конде, Марией Клевской, виконтом де Сэй и еще почти десятком наследников именитых протестантских семей. Пробравшись сквозь толпу гостей, они с Шарлем де Телиньи оказались рядом.

— Простите старика, Ваше Высочество, — проговорил Бреу, — мне следовало поздравить вас, но причины сегодняшнего торжества вылетели у меня из головы.

Конде поспешил заверить наставника, что не в обиде на него. Мария промолчала, едва заметно поджав губы.

Пожалуй, Луиза на всем свете единственная считала, что все соединяемые узами брака, должны быть счастливы. Возможно, причина крылась в том, что она искренне любила мужа, несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте.

Шарлю де Телиньи было без малого сорок, хоть навскидку ему давали не больше тридцати. Светловолосый и поджарый, с открытым лицом, с которого как будто никогда не сходила легкая улыбка, он умел поддержать любой разговор и чувствовал себя одинаково свободно при дворе в Париже и на поле боя. Колиньи оценил его ум, умение расположить к себе и хорошо подвешенный язык и сделал своим адъютантом.

— Позвольте выразить свое восхищение, — произнес Телиньи, целуя руку Марии, — такие браки обязаны быть благословлены любовью.

— Ах, мсье, — картинно вздохнула Мария, — любовь здесь и правда есть, только я к ней отношения не имею. Ведь мой супруг все еще влюблен в вашу жену, — и тут же продолжила: — вы сегодня успели, и высмеять меня, и поставить в неудобное положение, Анри. А я всего лишь в отместку хочу посмотреть, как краснеете вы двое, — и она указала взглядом на Луизу.

Ответом ей был дружный смех четы Телиньи и укоризненный взгляд Конде.

— Милая Мария, — отсмеявшись, произнесла Луиза, — мы ехали сюда в одной карете с д’Обинье. Так что способность краснеть ко мне вернется еще не скоро.

— Д’Обинье... — произнес Анри, поймав ускользающую мысль, — его, кстати, тоже нет. Как и Генриха.

— Они вдвоем уехали куда-то сразу после церемонии, — заметил Телиньи, — и что же, до сих пор не вернулись?

— Лишь бы им не пришло в голову отправиться искать бордель, — проговорил Конде, воздев глаза к потолку.

— Пока д’Обинье — его главный соратник и советчик, это наиболее вероятно, — заметила Луиза.

— Мне иногда кажется, что ее величество королева Жанна, завещав нам присматривать друг за другом, в большей степени говорила о том, чтобы я присматривал за Генрихом, — покачал головой Конде.

— А ведь его отсутствие заметят, — согласился Телиньи.

— Ваше Высочество, — расстроенно произнесла Луиза, — вы нарушили уговор.

— Уговор? — переспросил ее муж.

— Да, — подхватила Мария и пояснила: — мы договаривались не вспоминать о бедной нашей королеве Жанне до конца всех свадебных торжеств.

— Прошу прощения, дамы, — произнес Анри, — я не хотел никого расстроить.

Мария Клевская жестом подозвала свою камеристку, миниатюрную, совсем юную темноволосую девушку в скромном зеленом платье, Ноэлу де Ланмезан, и начала что-то вполголоса ей высказывать, потом внезапно на что-то рассердившись, попросила прощения и, схватив камеристку за руку, увлекла ее в тихий угол залы к портьерам.

Мэтра Бреу отвлек разговором сеньор де Монтобер, а Телиньи просили разрешить спор де Лаваль и Сен-Мартен.

На несколько минут Конде, оказавшись пусть и в толпе, но практически наедине с Луизой де Телиньи, никто не обращал на них внимания, сказал, чуть расстроено:

— Вот теперь ваш муж будет ревновать вас ко мне. Мне следовало бы попросить прощения за Марию…

Луиза снова рассмеялась своим звонким мелодичным смехом.

— Что вы! — ответила она. — Шарль верит мне и знает: я его уважаю и люблю только его, хоть наш брак и заключен по договоренности. И очень хочу пожелать того же вам.

— Любовь — чудо невероятное в нашем случае, — усмехнулся Анри, — будем надеяться хотя бы на уважение.

— Вы знали друг друга задолго до сегодняшнего дня, — улыбнулась Луиза, — это уже большая удача. Однако Мария чересчур взволнована и расстроена, — заметила она, — я попробую поговорить с ней. Раньше мы неплохо ладили.

Конде благодарно кивнул, провожая ее взглядом и от души завидуя Шарлю де Телиньи. Луиза не была красавицей. Черты лица она унаследовала от отца, как будто смягчив их. Светло-серые глаза, у Колиньи, казавшиеся стальными, у его дочери были, скорее, цвета журавлиного пера. Пепельно-русые волосы не вились в тугие локоны, как у Марии. Из-за чего Луиза не могла уложить их в сколько-нибудь изящную прическу и довольствовалась самыми простыми вариантами. Девушку можно было бы назвать “серой мышью”, если бы не ее смех и улыбка, моментально придававшие ей очарования. Когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки, и лицо из заурядного становилось милым. Это до сих пор вызывало у Анри теплые чувства, хоть его влюбленность была давно в прошлом.