Анна Михайлова – Княжий венец (страница 82)
Тами судорожно сглотнула. Тяжелые воспоминания горечью подкатили к горлу. Для нее внезапная потеря матери была той раной, что еще кровоточила, не собираясь заживать. Ведь не должно было быть так, чтобы яркая молодая женщина так внезапно угасла, оставив ее одну. Им даже не удалось попрощаться… Но, как оказалось – ее черствому холодному отцу тоже было больно тогда. Может именно поэтому он никогда не приходил на могилу матери? Не потому, что ему все равно?
- Когда ты мне все рассказала… Тами, ты ведь помнишь – я закрыл ее покои. Я был с ней все время. Все те страшные дни, когда она угасала. Звал, умолял простить, клялся ей в любви, хотя никогда не говорил таких слов! Но моя нежная все равно ушла… В тот день я умер вместе с ней. Как он, этот князь, смог сделать то, что не смог я?!
- Я не знаю отец, - Тами опустила глаза, не в силах смотреть на волчью тоску в холодных глазах, - Велеслав пришел за мной туда, во тьму. Прорвался. Кричал о любви и звал меня, так долго, пока я его не вспомнила. И захотела вернуться. Тьма отпустила…
- А я не смог… - каган задумчиво вертел массивный золотой медальон в виде оскаленной головы тигра. Сжал его с силой, будто хотел смять знак собственной власти. Смять самого себя, чтобы унять хоть на секунду терзающую тоску. - Не смог вернуть. Не смог и заменить ее. У меня после твоей матери не было жен. И детей. Ты же знаешь, Малик – племянник, которого я усыновил после смерти брата. Сделал исключение, чтобы помочь семье.
- Знаю, отец, - она подняла глаза. После такого тяжелого разговора Тами совсем другими глазами посмотрела на отца. Он позволил ей увидеть себя непомерно уставшим, опустошенным. Сколько лет он нес в себе груз вины? И будет нести до конца жизни. Без права исправить ошибку или простить себя. Это тяжело и страшно, потому что – навсегда. С ним, выжженым изнутри, уже хотелось воевать. Наоборот, в душе поднималась щемящая жалость. Зачем тебе весь мир, если его не с кем его разделить?
Повисла тишина. Но не тяжелая, давящая, а мягкая. Обволакивающая, будто теплое верблюжье одеяло. Каган задумчиво хмурился, просчитывая что-то в голове.
- Ты точно не уйдешь как все «Говорящие» в двадцать шесть? – с подозрением спросил.
- Нет. Теперь не уйду, - откуда-то она теперь точно знала это. Будто ее Тьма тихонько шепнула на ухо.
- Раз уж у нас с тобой сегодня вечер признаний… Знай, что одной из причин, почему согласился отправить тебя к половцам – было нежелание видеть твой уход. Я сидел перед постелью твоей умирающей матери… Не мог, не захотел смотреть, как умрешь еще и ты, моя девочка. Малодушно хотел, чтобы это случилось в другом месте. Простишь ли меня?
Брови Тамирис поползли вверх, а дыхание замерло где-то в горле. Отец никогда и ни перед кем не извинялся! Никогда в нем не было снисхождения к чужим слабостям. И вдруг…
- Мне не за что тебя прощать. И я благодарна, что судьба привела меня в Миргород.
- Миргород… м-да, интересный город. В котором сильные колдуны и наглые князья.
- Здесь много интересного, отец, - мягко улыбнулась Тами, сдерживая вспыхнувшую в душе надежду.
- Ты представляешь, этот венценосный мальчишка заявил, что дает мне срок до завтра, иначе объявит войну и придет за тобой!
- Он такой, - не смогла сдержать улыбки, - несносный, наглый, забирающий все, что считает своим. Но я люблю его.
Тамирис долго боролась с порывом и наконец не выдержала: качнулась и прижалась головой к отцовскому плечу. В несмелой нежности. Хотя знала, что отец ненавидит прикосновения, для него это глупость и слабость. Но сейчас был такой щемящий душевный момент, что она отмела страхи и сделала так, как велит сердце. Да, даже самое гордое одиночество ждет, когда к нему прикоснутся с теплом.
Каган вздрогнул и замер на мгновение. Но потом суховатая мужская рука потянулась и погладила ее по голове.
- И чем он заслужил такое сокровище, как ты? - вырвалось невольное, ревниво-отцовское.
- Учитывая, что у меня твой невыносимый характер – еще неизвестно, кому повезло, - усмехнулась Тами, пододвигаясь ближе. Сильная рука, та, что могла без колебаний посылать на смерть тысячи – бережно обняла и прижала к боку.
- У нас с тобой золотой характер, дочь. Он отсеивает слабаков.
- Так отсеивает, что никого вокруг не остается. Скажи, отец, зачем ты пришел с армией?
- Письмо Джаника могло быть написано с кинжалом у горла. Я не мог рисковать вашими жизнями.
- Но у нас нет вражды с Миргородом. Зачем было князю пленять нас?
- Джаник – наследник. И его жизнь стоит очень дорого. Хотя он порой ее не ценит, ввязываясь в сомнительные дела. В политике, дочь, не бывает вечных союзов, только временные. Я не хотел быть в роли униженного просителя под стенами города.
- Знаешь, отец, я прожила здесь недолго. Но поняла, что здешние люди очень сильные и поэтому позволяют себе быть верными. У них верность слову стоит дороже собственной жизни. Они верны друзьям, женам, даже врагам. Я знаю точно – это их будут предавать, но они себе никогда не позволят.
- Ты уже считаешь этот народ своим, да, девочка моя?
Тамирис подняла глаза и посмотрела на отца. Лицо того разгладилось, ушла колючая холодность в глазах, будто отпустило что-то давно терзавшее. Осталась лишь теплая грусть.
- Здесь все пробирается в сердце так незаметно, что ты не успеваешь ничего понять. Просто в один день открываешь глаза и понимаешь – ты дома, а кругом – свои. Я не знаю, воля ли это местных Богов или земля такая особенная, но здесь душа будто на своем месте.
- Умом все понимаю, но как же мне не хочется оставлять тебя на чужбине, Тами! Я привык, что ты – только моя и будешь рядом, сколько отведено. И вдруг… Ты же знаешь, что ни один мужчина тебя не достоин?! – поцеловал дочь в лоб.
- Ты поэтому отказывал всем женихам?
- Поэтому. И потому, что не мог тебя отпустить. Да, эгоистично. Но ты – последняя ниточка, что связывает меня с моей Жанис. Ты смотришь на мир ее глазами. И кстати, твоя подмена с Надин, могла обмануть Маликсара, но не меня.
- Отец..?
- Ты все очень ловко провернула, я не сержусь.
- Прости, что взяла дело в свои руки и сама устроила свою судьбу. Но, поверь, я выбрала лучшего, отец! Хотя временами он напоминает мне тебя, - она мягко рассмеялась, уловив удивление в глазах кагана. Почему они раньше не говорили так душевно? Почему не подпускал к себе? Хотя бы чтобы разделить совместную боль.
- Куда ему до меня! Ладно хоть волос темный, нам только белобрысых детей в роду не хватало.
- Зато у них будут верные друзья. И вы – те, кто воспитает наследников настоящими мужчинами.
- Обещай, что будешь приезжать в гости. И привозить внуков! Даже – девочек, - добавил каган нехотя.
Глава 55.
Второе послание от кагана разительно отличалось от первого. Во-первых, его привез не один человек, а целая разряженная делегация. Прибыли валорцы к обеду, встречал их князь, как и полагается – в парадном тронном зале, да в присутствии бояр и знати. Помимо врученного свитка с приглашением, глава прибывших визитеров заливался соловьем про вечную дружбу и одно солнце над головами двух народов.
Мирята Веденеич Морозов, посадник миргородский, тоже умел словесные кружева плести, забалтывая и оплетая собеседников не хуже паука лесного. Опытный царедворец, не раз он в переговорах участвовал, ежели здоровьице не подводило.
Совет боярский, что тут же сидел на лавках у стен, запарился в своих роскошных шубах, пока добрались до сути дела – каган приглашал на переговоры князя с советниками. Вопрос для обсуждения деликатно умалчивался, потому как Велеслав должен первым произнести слово о намерениях. Не кагану, в самом-то деле, дочь предлагать! Чай не кобыла на ярмарке.
Только прочитав свиток от валорского повелителя, осторожно выдохнул князь. Слова царедворцев – ветер, они ничего не значат. А вот то, что написано пером… Даже удивительно, судя по тексту свитка – «дорогим другом» кагану стал. И когда успел? Едва ли не врагами расстались – а подишь ты! Да только не понятно из письма – согласен старый лис дочь отдать али нет. Что надумал? К чему готовиться?
Яра, стоя за троном, незаметно сжала плечо князя в молчаливой дружеской поддержке. Да он и без того знал, что верные у него соратники. Его ближний круг, что за ним в огонь и в воду. И сам ради них на все пойдет.
Губы произносят положенные по правилам благодарные слова, далее – медленный величественный кивок. Князь принимает приглашение и дает согласие на встречу. Чего не уважить, когда приглашают так велеречиво и настойчиво.
В шатре кагана – просторном и светлом (черным он был только снаружи), на сей раз яблоку негде упасть. Центральный пятачок только и свободен. Ковров дорогих под ногами присутствующих не видно. Царедворцы кагана сюда всеми правдами и неправдами набились, чтобы поглазеть. Ярко и вычурно одетые, ажно в глазах рябило. Стояли по знатности и должностям на разных ступеньках по краям от трона своего повелителя. И лица у каждого надменнее некуда, стража и то не такая суровая. Хотя глаза любопытством у каждого горят. Сплетни о том, что произошло на первой встрече, по лагерю ходят чуднее некуда. Да только никто ж правды не знает, вот и домысливают кто куда – кто в степь, кто в гриву.
Сам каган в дорогих одеждах с золотым медальоном на груди – признаком верховной власти, восседал на золотом троне, что украшен резьбой и каменьями без счета. Корона остроконечная высокомерно посверкивает холодным блеском.