Анна Лунёва – Черная изба (страница 40)
Кочерга достала откуда-то длинную зажигалку и включила газ. Тонкие синие язычки тоже смахивали в этом свете на кораллы или актинии. Она махнула рукой, указывая Кате на мягкий угловой диван у стола:
– Садись давай.
Катя села на краешек. Столешница тоже была старая, белесая и какая-то неправдоподобно чистая, как будто ее каждый день оттирали с содой. Кочерга садиться не стала – прислонилась к дверце невысокого холодильника и запрокинула голову так, что была видна только ее белая тощая шея и острый угол подбородка.
– Про камень, значит, тебе рассказать?
– Д-да. – Катя поежилась и обхватила себя руками. Из окна дуло, и она вспомнила о кофте в рюкзаке. – Только можно я оденусь?
Кочерга пожала плечами, отлепилась от холодильника и взяла с сушилки прозрачный стакан. Пока Катя натягивала худи, она налила себе воды из-под крана и теперь мелкими глотками потягивала ее, не отрывая взгляда от гостьи. В светлых глазах гв
– Камень, – наконец медленно проговорила она, ополовинив стакан. – Камень…
Катя не могла понять, вспоминает Кочерга или просто уснула на полуслове. Наконец она встрепенулась и снова сделала глоток воды.
– Камень… Камень – это просто камень, – сказала она внезапно, поводя плечами и выгибая спину, словно пыталась почесать лопатки об холодильник. – Лежал себе в лесу камень, лежал, птички на него гадили, собачки его метили. А потом пришли Липатовы.
– Липатовы? – вздрогнула Катя. Где-то она уже слышала эту фамилию.
– Липатовы, да, – послушно согласилась Кочерга. Кате опять показалось, что она смотрит куда-то сквозь нее.
Помолчав еще минуты три, Кочерга продолжила:
– У этих Липатовых был какой-то бизнес в Питере, но потом пришли серьезные люди. Всей семье пришлось бежать через полстраны, туда, где у жены старшего брата было наследство. Сарайка дощатая и десять соток земли. Туда, где их не додумались бы искать. Липатовы. Два брата-акробата, их жены, их дети и старая мать.
Рассказывая, Кочерга как будто немного вышла из своего странного оцепенения. Она переступила с ноги на ногу, плеснула в стакан еще холодной воды и села на табуретку напротив Кати. Чайник приглушенно засвистел, закипая. Кочерга, не глядя, вытянула руку и погасила газ.
– У моих родителей была пасека. Доход небольшой, нестабильный, как говорят. Мать с отцом ездили торговать медом и воском на рынок в Тогучине. Но в Сергееве тоже была пасека – там было побольше и ульев, и пчел, да и мед получался получше. Сергеевские эти там специально сажали всякое, чтобы мед был вкусный. А у нас сажать было некому. Полдеревни на заработках в городе, другая половина спилась. Липатовы эти были вроде как строители, но строить в Лебяжьем было нечего. Они поставили себе дома – кто ж тогда следил за вырубкой леса? А потом предложили помощь моим родителям…
Кочерга опять затихла. Она то и дело машинально подносила ко рту стакан, отпивала и снова ставила его на стол. От этого бесконечного повторения Катю замутило. Да что происходит? Она беспомощно смотрела на автоматические движения Кочерги, не пытаясь прервать ее или о чем-то спросить.
Через некоторое время Кочерга снова ожила:
– Камень, да… Те братья, Липатовы, распахали поле. Посеяли гречиху, еще какую-то дрянь… Получилось хорошо, меда было много, покупатели нахваливали, возмущались, что всем не хватило. На следующий год Липатовы взяли в Сергеево в аренду трактор. Купили какие-то семена, построили новые ульи. А в середине лета ударил мороз. Помню, выглянула в окно, а там сугробы! Хотела санки достать, а мать увидела и отходила меня ручкой от санок. Да так, что я встать не могла. Лежала три дня и ссалась под себя, а мать выла – только не надо мной. Все пчелы погибли, и посевы тоже погибли. В тот год мы повезли на рынок одежду, обувь и книги – все, что можно было обменять на еду.
Кочерга опять замолчала. Катя смотрела на ее спокойное, безучастное лицо и видела черные продолговатые синяки на худенькой детской спине, погнутую алюминиевую ручку санок, засыпанные снегом по самую маковку ульи…
– А вот Липатовы знали, что делать, – продолжила Кочерга, снова наливая воды в стакан. – Мать их, Степановна, она уже тогда была лет семидесяти. И вроде до сих пор жива – каково? Она еще до заморозков нашла в лесу этот камень. Подходящий камень, сечешь? – Она коротко взглянула на Катю, понизив голос на слове «подходящий». Катя непонимающе таращилась на нее в ответ. Подходящий камень – это тот, на котором цветы? – И начала она туда ходить. Сначала одна. А потом, когда снег выпал, пошли и остальные Липатовы. И еще кто-то из деревни с ними пошел. Скоро даже последние алкаши начали собираться у этого камня по определенным дням. Кем определенным? А шут его знает. Эта Наталья Степановна притворялась, будто что-то знает, но ни черта она не знала, конечно. Поговаривали, ее бабка или прабабка шаманила в селе где-то на севере, откуда они приперлись. Но то прабабка… А тут они так, наугад старались. Молоком этот камень поливали, кровью мазали, складывали в трещину жратву, когда самим жрать было нечего. Даже трахались на нем, сечешь?
Она снова откинула голову назад и засмеялась неприятным монотонным смехом. Катю пробил озноб. Трещина в камне, трещина, в которой она нашла перо. Значит, там, где она лежала, когда-то…
Отсмеявшись, Кочерга впилась своими крошечными зрачками в Катю:
– Потом начали поговаривать, что жертва нужна. Ну, чтобы там услышали. Что, страшно, малявка? Вот и всем вменяемым людям было страшно. Перед Новым годом в Старице умер грудной ребенок…
Катя пискнула и вжалась в диван.
– Не визжи! – Кочерга повысила голос и пристукнула почти полным стаканом. Вода расплескалась по столешнице. – Будешь визжать – Александер придет. Оно тебе надо?
Катя замотала головой, до боли сжав кулаки – так, что ногти впились в ладони.
– Умер ребенок, – продолжила Кочерга с того же места, как будто и не прерывалась. – Не помню, мальчик это был или девочка. Мне бабка рассказывала, я сама еще соплей тогда была. Там была семья алкашей, у них каждый год кто-то рождался, кто-то умирал, никого не регистрировали – и вопросов к ним тоже не было. Не знаю, что там случилось. Может, выполз на холод, пока мать валялась пьяной, может, сиськой придушили по нечайности. Черт его разберет. Но старуха Липатова выкупила у этих алкашей трупик и пошла с ним к камню. А может, это был и не трупик: врачей-то в деревне не было, а алкаши эти свою мелкотню вряд ли считали…
Белое худое лицо женщины то приближалось, расплываясь, то отдалялось – как будто Катя смотрела на нее в перевернутый бинокль. Она почти не чувствовала тела, голос Кочерги доносился откуда-то издалека.
– И пришел этот, – сказала Кочерга. Это прозвучало так обыденно, словно она говорила про мужа или соседа. – Забрал жертву. Сказал, что возьмет деревню под свое покровительство. Но с одним условием…
Кочерга вдруг вскочила и быстрыми шагами вышла из кухни. Катя осталась сидеть на месте, тупо моргая. Забрал жертву? Кто забрал? В каком веке все это было? В коридоре, а может в ванной, что-то шуршало и звякало. Скрипнула дверь, и Катя снова услышала раздраженный мужской голос:
– Маша, опять? Мы же договаривались, не больше раза в сутки!
– Отвяжись, – равнодушно огрызнулась где-то в темноте Кочерга. – Я знаю, когда мне надо. Иди спи, чего ты ждешь? Трахаться сегодня не будем.
Дверь комнаты оглушительно бахнула о косяк. В кухне снова появилась Кочерга, на ходу подтягивающая джинсы. Катя успела заметить край кружевного черного белья. Неужели тот мужик еще испытывает какое-то желание к этой полуженщине-полунасекомому?
– Отвар. – Кочерга продолжила рассказ. Катя хотела перебить: кто пришел? с каким условием? – но побоялась, что рассказчицу опять замкнет, и промолчала. – Чаек – так они его называют. Густой, вонючий, приторный. Нужно ме-е-едленно пить, чтобы не сблевать. Я пить не стала. Швырнула этой старой кляче полную кружку прямо в ее лошадиную морду. Зря… – Она снова изогнулась и с усилием повела плечами, как будто что-то изнутри ее гнуло и корежило. – Потом они ведут тебя в баню. Там раздевают, моют, осматривают. Тому, из камня, нужны девственницы. Ну или хотя бы не сильно шлюхи. Я вот сгодилась, хотя и был у меня тогда уже мальчик… Потом, значит, мажут тебя специальным кремом. От него начинаешь вся гореть, как будто все тело у тебя – один сплошной клитор. Сечешь, малявка? Вот только потом трахаться тебе уже не захочется никогда. Все не то, поняла? Ты выгораешь, выгораешь дотла… Так и задумано. А я думала, это все вранье. И мальчик тот, с которым я тогда спала, тоже так считал.
Кочерга надолго замолчала. То ли вспоминала, то ли опять отключилась. Она заметно расслабилась, плечи опустились, босая нога поехала по линолеуму.
Вдруг она вскинула голову и снова заговорила:
– Первыми к нему пошли Липатовы. Внучки Натальи Степановны. – На этот раз Кочерга начала совсем с какого-то другого места. Катя не перебивала. – Это ж ясно, да? С того, кто затеял, первый спрос. Сначала пошла Ленка. На следующий год – Маруся. Каждый год нужно ходить, чтобы договор был в силе. А если никто не придет – опять нужна будет жертва, сечешь? А живая девка все-таки лучше мертвой ляльки, да?