Анна Лосева – Тритоны (страница 3)

– Да завяжем! – машет рукой Саша. – И тем более сейчас моя очередь.

Но очередь не соблюдается, и вот на просевшей куче мы уже все втроем пыхтим и возимся, сооружая себе песочные ноги.

Холодный песок наполняет мои штанины. Ноги тяжелеют и тяжелеют, я каждый раз пробую их поднимать.

Мальчишки помогают мне досыпать штаны до самого верха. Я пытаюсь поднять ногу, но это невозможно. Ноги стали тяжеленные и не сгибаются. Я клонюсь вперед, но упасть не могу. Песочные ноги держат крепко.

Я клонюсь назад, куча под ногами начинает двигаться, и, завалившись на спину, я медленно сползаю по горе вниз.

С трудом избавляюсь от песочных штанов и долго выгребаю из них песок, потому что вытряхнуть не получится – штаны-то неподъемные. Пока я там внизу, братья в песочных штанах стоят друг напротив друга, пытаясь бороться, смеются и кричат.

– Ну-к, вы обои! Живо слезайте оттуда! – это появилась бабушка и ругается на братьев.

«Обои», потому что меня она не видит: я за кучей все еще вытряхиваю штаны.

Бабушка стоит, как буква «Ф», в косынке и огородном платье в цветочек. Она, вообще-то, похожа на колобка, но иногда бывает очень грозная.

– Ну вы посмотрите-к на них! Всю кучу разворотили! На полдороги разнесли!

И бабушка права. Куча перестала быть кучей и превратилась в пупырь песка, как в песочнице. Она растеклась на дорогу, на огород бабки Ани и немного стекла в канаву.

– Мы все исправим, – говорит Андрей, пиля ножом резинку от треников.

– Ой, еще и одежду испортил! На кой, я тебя спрашиваю, ты штаны-то изрезал? – причитает бабушка.

– Так это огородные! – говорит Андрей, выбираясь из песочных штанов.

Теперь он в одних трусах, стоя под ЛЭПом, на песчаной кочке, размахивает штанами, как флагом.

– Ты хоть тряси-то не на дорогу, в кучу, в кучу тряси, – командует бабушка.

– А, точно, – говорит Андрей и поворачивается к дороге задом, к куче передом.

Рядом с бабушкой возникает дед, он курит свою беломорину и улыбается.

– Быстро вы ее, – начинает было дед, но бабушка мечет в него молнию.

– А ты что радуешься? Кто платить будет за это? – спрашивает бабушка зачем-то, хотя все знают – и дед, и я, и мальчишки, и бабушка, – что платить, конечно, будет она.

– Грузовик песка! А вы все разнесли!

– Бабушка, ну мы же только полгрузовика разнесли, – говорю я, чтоб она не так переживала, – надо не весь грузовик покупать, а половину.

– Да кто тебе половину-то продаст?

– Ну можно купить целый, и половину – ей, половину – нам.

– Как я вас отмывать-то буду? И штаны попортили все, – ворчала бабушка, когда мы шли перед ней уже грустным парадом по тропинке к нашему дому, оборванные и всклокоченные. – Не ели ничего целый день с песком этим. В гроб меня загоните.

Потом и у нас на участке появилась песчаная гора. Но никто там уже не играл, потому что насыпали ее прямо рядом со свежей навозной кучей, даже немного внахлест.

Иногда папа весело говорит:

– Идите в песочек поиграйте, я разрешаю.

– Нет уж, – скрипим зубами мы.

– А что так? – не по-настоящему сильно удивлялся папа.

– Воняет.

– Фу, как некультурно, – говорит тогда папа, – не воняет, а пахнет, м-м-м, – и папа изображает удовольствие от навозного запаха, – свеженький.

Бабушка злилась и ворчала на нас, пока мы отмывались вонючей водой из колодца, обедали, пили чай с бутербродами, шли на автобус, ехали на автобусе, ждали другой автобус и снова ехали. Постепенно ее ворчание выцветало, и у подъезда она ставила полупрозрачную точку:

– Матери все расскажу.

– Чьей? – уточнял Андрей, потому что у Андрея мама тетя Люба, у нас – наша. Они сестры.

– Ну бабушка-а-а, – тянула я.

– Бабушка-жабушка, – говорила тогда бабушка, ковыряя в двери ключом, – не буду вас больше брать на огород.

И что вы думаете? Через пару недель мы уже снова шли с ней на дачу дышать воздухом и «загонять ее в гроб» очередными свистульками, укропами и прочим, прочим, прочим.

Фазенда

Фазендой дачу называет бабушка. Да все вокруг называют дачи фазендами. Все из-за рабыни Изауры.

В сериале на фазендах трудятся несчастные рабы, в то время как их деспотичные хозяева прохлаждаются в шикарных усадьбах. А главная рабыня – рабыня Изаура – страдает от козней Дона Леонсио. Он ее изводит из серию в серию, хотя влюблен по уши, как оказалось.

На нашей фазенде трудимся мы. А мою бабушку изводит дед. Ну как изводит?

Ну, не изводит, конечно, а так.

Мой дед – строитель. Он участвовал в стройке новой городской больницы, откуда к нам на дачу приехали огромные старые больничные двери.

Их вроде как должны были выкинуть, но дед увез двери за тридевять земель в наше болото и соорудил из них четыре основных угла нашего будущего дачного дома. Рубероидный-то сарай – это, понятно, не дом, а так, баловство.

Нижнее основание домика было из шпал. Что странно, потому что на железной дороге дед не работал. Откуда тогда шпалы, непонятно.

Хотя железная дорога-то всего километрах в трех.

В общем, наша фазенда была построена из того, что на выброс, и из того, что плохо лежало: две старые кровати с пыльными до ужаса подушками и продавленными пятнистыми матрасами, тахта «Юность» на терраске, шкаф, стол, стулья, занавески, кастрюли, сковородки – это все когда-то у кого-то стояло, состарилось и стало стоять тут.

Посуда была очень разнообразная: вот, например, стопка металлических мисок – из папиной пожарной части, а пластиковые вилки, ножи и ложки, прослужившие нам столько лет, – из одноразовых наборов, которые из рейсов привозила тетя Вера. Она стюардесса.

Вот так, по крупинкам, и была собрана наша фазенда. С самого начала до самого конца, то есть до продажи, там было неуютно и как-то непоправимо грязно. Воды нормальной не было, только колодец с мутной пахнущей жижей. Воду для чая мы брали у соседки – бабки Ани, у нее колодец был из бетонных колец, глубокий и чистый. А нашей вонючей водой поливали огород.

Каждый год бабушка, дед, мама и папа засаживали его глинистую поверхность картошкой, морковью и кабачками, накрывали парник для огурцов, обрезали у клубничных кустов усы и белили молодые яблоневые деревья.

Летом каждые выходные бабушка на двух автобусах, а родители – через два леса, два поля и череду садовых товариществ – на велосипедах добирались до нашей плантации, переодевались в обноски и начинали, как говорил папа, корячиться.

И каждый год в ответ на это глиняная топь выдавала несколько ведер огурцов, пару мешков картошки, тонну унылых кабачков и корзины ягод.

Мы перли это обратно в город: бабушка – на двух автобусах, а мы с родителями – на велосипедах, через два леса, два поля, череду садовых товариществ и тучу слепней.

Иногда я ездила с бабушкой и возвращалась с ней же. У бабушки были нейлоновые сумки, она связывала их по две и перекидывала через каждое плечо, получалось по две сумки на каждом плече – спереди и сзади. Это для равновесия.

Мне бабушка так много не давала, потому что я бы надорвалась, а мне «ведь еще рожать». Но сумки все равно сильно резали плечи.

И мы шли, нагруженные, до остановки автобуса минут сорок, периодически останавливаясь, чтобы отдохнуть и поудобнее развесить на себе тяжести.

Наверное, поэтому бабушка была такого маленького роста, потому что всегда таскала тяжести.

Бабушка выросла в какой-то тамбовской деревне, и, кажется, работать на огороде у утра до ночи для нее как-то естественно, что ли. У бабушки, как у хорошего плантатора, ни пяди почвы не должно было бездельничать.

И в этом был корень неразрешимого разногласия между бабушкой и мамой. Потому что мама сажала цветы, а бабушка их периодически перекапывала: «На кой они тут?»

В итоге все-таки хрупкий консенсус был достигнут, и фантастические пионы, монструозные люпины, грустные астры цвели и пахли все в свой срок, украшая нашу унылую плантацию.

Дача

Моя мама выросла в городе и детство провела в городе, она настоящая провинциальная горожанка, для нее наша фазенда – дача.

В каком-то даже дореволюционном смысле этого слова. Как у Набокова.

Мама мечтает об абажуре с бахромой, висящем над круглым столом. И мы такие будем вечером там сидеть, как в «Белой гвардии», пить чай и разговаривать об умном.