Анна Лосева – Тритоны (страница 4)

Круглого стола у нас нет. Абажура тоже.

Есть каркас абажура, но его надо как-то обтянуть, и мама даже придумала как, но руки не доходят.

И мы никогда не остаемся на даче на ночь. Потому что не приспособлено: пыльновато, грязновато, вода из колодца вонючая. Надо уйти оттуда засветло, чтобы не идти по лесу в темноте.

Какие уж тут разговоры об умном. До дому бы дотащиться.

Мама все время пытается облагородить дачу.

Мечтает вот тут сделать то, а тут – это.

Она охотно делится своими мечтами, раскидывая из рукавов, как Царевна-Лебедь, несуществующие объекты: вот тут будет беседка, тут скамейка, а вот летний душ.

Но ничего, конечно, не меняется. Потому что никто не хочет помогать маме воплощать ее мечты.

Бабушка, как мы помним, периодически перекапывает мамины бестолковые настурции и не соблюдает мамин порядок в доме.

Дед не торопится перестраивать сарай, благоустраивать территорию и убирать очередные шпалы, которые притащил откуда-то на всякий случай.

В общем, все всё делают не так, как хочет мама.

Даже дом построен не так, потому что прямо посередине первого этажа стоит столб, который очень маме мешает (не развернуться), и лестница наверх, во вторую комнату, слишком крутая. Мама бы, конечно, лучше сделала, но она не делает, потому что в доме есть мужчины.

Папа вообще не любит таскаться на дачу. Кому ж захочется корячиться в выходные.

Но мы все равно туда премся. Потому что «хорошо, что у нас есть дача! Не дома же сидеть», как говорит мама.

В жаркие дни особенно тяжело, потому что дорога (наша велосипедная дорога), прежде чем увести в лес, проходит вдоль пруда. Но купаться мы не останавливаемся, потому что надо идти на огород, а не терять время тут.

Мы едем, одетые для леса, через веселый летний гомон отдыхающих.

Я гляжу на солнечные зайчики, раскиданные по воде, песчаные пляжи светятся счастьем летнего безделья – такого простого и недоступного для нас, огородников.

– На обратном пути искупаемся, – как всегда обещает мама, и мы скатываемся в лес, к комарам.

Но на обратном пути мы уставшие, и вода под длинными тенями от девятиэтажек уже не кажется такой привлекательной и желанной.

– Может, ну его? Почти дома?

Душная дача загребает лето из выходных в выходные, оставляя для пляжа редкие воскресенья, когда совпадают погода, мамино настроение и еще какие-то невероятные обстоятельства.

Огород

Мы наконец-то больше не перебиваемся с макарон на макароны, а картошку теперь можно купить «с борта» белорусской машины в каждом дворе. Наступали другие времена, у нас даже появился новый телевизор с пультом – вот как стало шикарно.

Азарта у мамы поубавилось, и огородная повинность ослабла.

Родители приезжали белить и обрезать яблони, разводить цветы и гулять в мрачный осинник за грибами.

Бабушка же продолжала в свободное от работы время трудиться на огороде. – Ну как не ходить? – говорила бабушка. – Если не ходить, там зарастет все!

Мы ездили с ней иногда помочь вскопать или полить и поесть бутербродов и яиц вполусмятку с крепким приторным чаем.

Умер дед, и дача осиротела, пшикнула и погасла.

Бабушке стало некому носить папиросы, чай и суп «Подравка», маме не с кем стало спорить и не на кого злиться.

Никто больше не «выкидывал номеров», не строил высоченных колодезных журавлей, не заводил кроликов, не отмечал широким гулянием пенсию, никто больше не смешил нас странными шутками и так далее.

Короче говоря, энергия жизни покинула это место. Безвозвратно.

За домом заростали травой несгнивающие шпалы, в сарае ржавел дедов брутальный нехитрый инструмент: гигантская пила, гигантский топор, гигантский тесак. В сарайном подполе превращались в археологический феномен два кубических метра пустых водочных бутылок.

А спустя десять лет после смерти деда родители вообще купили дом в деревне.

Мама сначала не решалась продавать огород из-за бабушки, потому что та все еще ходила туда по привычке. Но уже никто не составлял ей компанию. Я работала в Москве и не хотела тратить выходные на эти, как мне казалось, бессмысленные поездки.

Только осенью мы приезжали собирать яблоки.

Дача была тихой и молчаливой.

Тропинка к дому шла между старых разросшихся вширь коренастых яблонь, и отводить руками их ветки над было осторожно, чтоб раньше времени не посыпались в траву плоды давнишних усилий.

Где-то под серым нагретым солнцем крыльцом нашаривался ключ. Дверь надо было подтянуть вверх, потому что косяк немного поехал, и ее заклинивало.

На терраске был порядок, все на своих местах уже много лет. И все как будто молчало. В комнате на первом этаже стояла мебель из дедовой комнаты.

Летом в 1997 году, когда дед умер, вещи из его коммуналки свезли сюда.

Я помню, как моя тетя просматривала и жгла его бумаги.

Я увидела письма от какой-то Маши и спросила, кто такая Маша. Тетя выхватила у меня стопку писем и кинула в костер: «Никто».

Письма сгорели, остальные бумаги – тоже. У него было мало вещей. И я знаю только, что была «какая-то Маша», цинга и Заполярье.

Я знаю, что дед был заживо закопан румынским солдатом, а потом откопан соседом, который все это видел, что пережил удаление аппендицита «на живую», как говорила мама, что пил, как черт, и крушил все вокруг, когда еще жил с бабушкой, мамой и тетями. А наутро вставал и все чинил обратно.

Я знаю, что это мама заставила бабушку развестись с дедом. А моя младшая тетя, стюардесса, стала причиной тому, что они опять расписались. Им было уже за шестьдесят! Из каких-то квартирных соображений, но так или иначе долго уговаривать их не пришлось. Нет, это не история любви. Это история нашей дачи, фазенды и огорода. И сейчас она завершится.

Как-то раз приехала бригада ЛЭПа и вырубила на нашем участке все яблони. Остался длинный пустой кусок земли с маленьким дачным домом, который стал давать крен. Мы стояли и смотрели, пытались привыкнуть в новому виду.

– Нет, – сказала мама, – это уже не то.

Тем же летом продали.

Все.

Лосьон

Моя мама купила в подарок Ларисе, жене моего брата, средство для роста волос. Лосьон. Казалось бы, беспроигрышный вариант – роскошные волосы на дороге не валяются. Но там был один такой пунктик под звездочкой. «Подзвездочку» никто никогда не читает, кроме Ларисы.

Сноска гласила: после первой недели использования средства возможно активное выпадение волос. Далее, – успокаивала инструкция, – наступит полное и безоговорочное оволосение. И действительно, кому нужны старые чахлые волосяные луковицы в голове? Пусть растет и приумножается новый урожай.

Лариса то ли оказалась чересчур боязлива, то ли поверила инструкции лишь на первую половину. Короче говоря, она вернула мамин подарок.

– Он почти тысячу рублей стоит, я подумала, хороший, – как будто оправдывалась передо мной мама.

– Конечно хороший, – кивала я, выдавливая майонез в пельмени.

Как зачастую и другие исторические беседы, эта тоже происходила у нас на кухне, пока я ела.

– Я что-то и не прочитала, что там написано. Пишут всегда мелко, я без очков была. Может, самой попробовать? Нет, у меня и так волосы лезут. Любка говорит, от ковида.

– Угу, – жевала я.

– О, я придумала, отдам его папе…

Я подавилась, пельмени пошли носом, и я чуть не умерла.

Дело в том, что мой папа, некогда обладатель роскошной шевелюры, к тридцати уже имел на голове «озеро в лесу», которое к сорока стало превращаться в «лебединое крыло». В пятьдесят, говоря языком Некрасова, оставалась «не сжата полоска одна». В пятьдесят один полоска была мужественно сжата. Вот уже больше десяти лет папа был красив, как шар для боулинга.

– Отдам его папе, – продолжила мама, пока я умирала от сочетания пельменей и абсурда. – А что? Ему-то терять нечего. А если заколосится, представляешь, как интересно будет! Папа! С волосами!

– А ведь идея-то классная, – с изумление соглашаюсь я, потому что идея, как ни крути, просто великолепная!

Телевизор

Я очень люблю телевизор.