Анна Литвинова – Солнце против правил (страница 29)

Федор Олегович усмехался:

— Нет такой команды. Есть — «нельзя».

— Нельзя, Порш! — повторяла дочка.

Но пес ее все равно не слушался. Хотя с ним себя очень прилично вел. Во время ужина чинно лежал в уголке, еду не клянчил. Если лаял, то умолкал от единственного Федорова взгляда. Даже спать перешел в его комнату — на лежанку из старого одеяла.

Лия робко и неумело пыталась строить семью. Спрашивала отца, что он любит на завтрак. Пыталась вести беседы о целительстве и йоге. Просила найти альбомы со старыми фотографиями.

Федора Олеговича смешило ее трепыхание. Он давно жил один. Сексуальные потребности удовлетворял на стороне, никаких привязанностей не имел. И посторонняя (а как еще назвать присутствие взрослой женщины?) в квартире раздражала его все сильнее. Поначалу стоически терпел: что в ванной торчит по часу, никому не нужные блины жарит, в кухне все закапала тестом, а потом очень быстро засобирался в деревню.

И робко спросил:

— Порша со мной отпустишь?

Лия удивилась:

— Зачем он тебе?

— Вдвоем веселей будет. Да и у тебя повод: приехать, навестить. На цепь не посажу, не бойся. Он мой друг.

Кажется, хотела сказать колкость. Но удержалась. Спокойно произнесла:

— Ну, если друг, тогда езжайте.

Федор Олегович опасался: Порш откажется расстаться с хозяйкой. Но пес на прощание лишь церемонно лизнул Лие руку и охотно пошел вместе с ним.

Все-таки удивительная у них семья. Сейчас-то весь мир цифровой, фотки хранятся в компьютерах. Но из детства Лия прекрасно помнила: у всех подружек — обязательно целые стопки семейных альбомов. Из отпуска, с дачи, про садик, про школу. А отец только и нашел тоненькую книжечку на восемнадцать карточек. Вся их жизнь в жалкие полтора десятка снимков уместилась. Она, Лия, — кулек в день выписки из роддома, а следующая — уже в детском саду на каком-то празднике и потом только с букетом на школьной линейке. Борьки тоже совсем мало. Мама вообще лишь единожды. Зато отца единолично в различных йогических позах — десять вариантов. И ни единого общего снимка.

Но когда отец отбыл, Лия первым делом решила исследовать антресоли — кладовку под потолком. С Борькой туда в детстве залезали, взгромоздившись на стол, а с него на табуретку, он рассказывал в полумраке страшилки, она дрожала, слушала с восторгом. Еще тогда много там всякого барахла валялось. Вдруг отец не выбросил?

Табуретку на стол ставить не пришлось — выросла. И как это папаша-аккуратист допустил подобный рассадник старья? Чего только нет! Ветхая одежда, пачки газет, пустые банки, разобранная детская коляска. А далеко-далеко (Лия вся исчихалась, пока пролезла) обнаружился перевязанный коричневым скотчем ящик. В нем — школьные тетради с записями аккуратным маминым почерком. Рукописный, с вырезками из газет, «Дневник двадцать шестого съезда КПСС», только подумать. Ветхие, читаные-перечитаные книги. Мамочкин детский альбом — она, ее родители, дядюшки, тетушки. И выпускная школьная фотография. Представляла она весь десятый класс «В».

Маму Лия увидела сразу. Василиса Федоскина. Светлокосая, светлоокая. Королева. Красотка. В самом центре группового снимка. А дальше — жадно впилась взглядами в мальчиков. Стрижки смешные, воротники у пиджаков старомодные. У тех, кто в очках, — оправы такие забавные. У кого ж из этих нескладных, прыщавых юношей многие миллионы и яхта?

Таинственного дядю она видела дважды — в трехлетнем возрасте в Геленджике и уже школьницей в Санкт-Петербурге. Оба раза он показался ей большим, грубо слепленным, похожим на медведя. Наверно, и в школе был крупным?

Может быть, вот этот пухлый Иван Ковалев?

Или Анатолий Барбашев, весь в прыщах и с брезгливым лицом?

Но лично ей отдаленно знакомым показался только Виктор Осокин. Хотя уж он — совсем не толстый. Щеки впалые, уши оттопыриваются. Мог, интересно, до серьезных габаритов раскормиться — с тех пор как бизнесом занялся?

Отец фамилии одноклассника не знал.

Может, Борька в курсе?

С братом — после хамской его эсэмэски несколько дней назад — больше не общались. Хотя Лия пару раз пыталась ему позвонить. Хотела сказать, что отец выжил и бояться нечего. И сообщение отправила, сразу как приехала в Москву.

Пока жизнь вокруг нее кипела-бурлила, как-то не до того было, что Борька не отвечает. А когда наконец оказалась одна — в тишине пустой квартиры, — затревожилась: почему брат молчит упорно? Может, что-то случилось с ним?

Когда Борей начинал, на улице бесилась пурга. Сейчас ночь ясная, звездная. На улице елки с гирляндами появились, витрины мерцают празднично, а он — баран — даже не знает, какой сейчас год. Предыдущий или уже следующий наступил?

Прав отец: если склонен к зависимостям, карма на всю жизнь.

Наркотики (через ломки дикие, с помощью врачей дорогущих) в свое время смог побороть. И алкоголь научился потреблять умеренно. По рюмке-другой после трудного дня.

Но когда жизнь совсем уж щетинилась, летел контроль к черту, и накрывало его конкретно. Пил без просыпа. Иногда справлялся за неделю, бывало, дольше тянулось. А сейчас что-то совсем его увело. Как начал еще в ноябре, в Домодедове, пока ждал самолет до Минеральных Вод, так и длился запой до сих пор. С суточным перерывом на спецоперацию — когда требовалось вести машину и иметь холодную голову.

А как покончил с ненавистным папашей, еще хуже стало. Наплел сестре, что едет в Москву дела решать. Но по факту просто хотел отдаться страсти без помех.

Оказавшись дома, повел себя с предусмотрительностью опытного запойного алкоголика. На работе оповестил, что захворал (когда на сдельной оплате сидишь, больничных не требуют). Заранее произвел закупки — спиртное, немудрящая еда, парацетамол, огурцы соленые в банке. И загудел, засвистел!

Все ждал, что за ним явятся. Позвонят в дверь. Предъявят ордеры на арест и обыск. Но никто не приходил. Только соседи стучали по батарее — когда он засыпал и забывал выключить на ночь телевизор.

Изредка выныривал из тумана, просматривал сообщения в телефоне. На послание сеструхи, что тело отца пока не нашли, ответил гадостью. Потом еще два неотвеченных вызова от нее видел. Решил было перезвонить, а потом подумал: ну что он ей скажет? Я подставил тебя, сестренка? Как подставлял уже много раз?

Борис сам не ведал, что конкретно встряхнуло ему мозги. Но как-то внезапно осознал, до какой степени он ничтожество.

Прежде только себя жалел — бедного, несправедливо осужденного молодого зэка. А нынче снизошло озарение: мама-то из-за него погибла. Лийка в интернате оказалась — тоже. Из-за его поступка идиотского. И не надо пенять на друга — ключи от соседской квартиры сам присвоил. И праздновать Новый год в чужом жилье его тоже никто на аркане не тянул.

Но сестра — ангел. Все равно хотела спасать, из трясины вытаскивать, когда из колонии вышел. А он тогда, в дурмане, просто послал ее.

И сейчас хотя собирался явиться перед Лией прекрасным принцем, но в итоге снова ее подвел. Втянул в уголовку. Конечно, всю вину возьмет на себя. Но вдруг сестренка уже в тюрьме — она-то там, на месте преступления, в Целебноводске? А он малодушно не хочет ничего знать.

Тело отца давно должны были найти. Установить факт насильственной смерти. Любой даже самый ленивый следователь легко выяснит: у погибшего Федора Буянова имеются дети. Причем сын — за несколько дней до его гибели — прилетел в Целебноводск и заселился в санаторий «Исток совершенства». А его дочь — там работает. И как раз в субботу брат с сестрой вместе ездили в горы…

Но дни шли, бутылки пустели. Лийка звонить перестала. Борей несколько раз давал себе слово, что завтрашнее утро начнет с таблеток от головной боли и рассола, но сдержать его пока ни разу не получилось.

И вдруг в мессенджер ему упала фотография.

Тюбик. Его старая, из давних-давних времен игрушка. Мама когда-то подарила Лийке набор «Сшей сам». Он обидно хохотал, а маленькая сестра старательно, все пальцы исколов, изготовила некоего зверя и вручила ему на двенадцатый день рождения. В инструкции значилось, что это зайчик, но в исполнении крохи Лии получился он больше похожим на монстра из фильма ужасов.

Сестрица очень гордилась своим рукотворным подарком, и Борей, чтобы ее порадовать, даже иногда брал Тюбика с собой в постель. Потом, когда оказался в воспитательной колонии, рука часто сама собой тянулась обнять уродца, но утыкалась в пустоту.

Был уверен: Тюбик давным-давно сгнил на помойке. Но нет: сообщение от десятого декабря сего года (получается, он пьет без просыху уже вторую неделю). Зверь вполне себе цел и даже, кажется, свежевыстиран. Сидит на клетчатом, ветхом одеяле. Вроде бы том самом, каким он в детстве заправлял, под суровым отцовским взглядом, свою постель.

От кого сообщение-то? Буквы расплывались, еле смог прочесть: «сеструха».

Но откуда у нее Тюбик? И старое его одеяло?!

Казалось бы, что может быть проще? Набери номер да спроси.

Но мозг пьющего человека живет совсем по другим законам. Борис зачем-то максимально увеличил изображение зайца-уродца на телефоне. Налил очередную. Полную. Чокнулся с экраном. И залпом выпил.

Борька видел ее сообщение с Тюбиком — мессенджер отчитался двумя синими галочками. Но не отозвался.

И тогда Лия решила беднягу больше не мучить.

Отец, по ее просьбе, прислал из деревни селфи. Сидят на крыльце вместе с Поршем. Собака-то и раньше улыбаться умела, но папаню с довольным лицом дочь видела впервые.