Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 47)

До моего приезда в Бангкок король обычно по ночам посылал за кем-нибудь из миссионеров, которого выманивали из постели обманом или силой и на лодке доставляли во дворец (а плыть до него приходилось несколько миль). Видите ли, ему не терпелось выяснить, какое слово элегантнее звучит – «мрачный» или «темный», «завуалированный» или «неясный». И если бедняга миссионер осмеливался отдать предпочтение менее цветистой форме выражения, в ответ от короля он слышал что-нибудь насмешливое, высокомерное, а то и оскорбительное, после чего его отправляли восвояси, даже не извинившись за то, что столь бесцеремонно нарушили его покой.

Как-то ночью, в первом часу, собираясь отойти ко сну, подобно самому обычному человеку, король раздумывал, как наиболее точно передать по-английски значение сиамского слова «пхи», которое имеет множество толкований [150]. Наверно, с час ломал он голову, словно одержимый тем самым дьяволом, но, так ничего и не надумав, отправил одну из своих менее торжественных барж за британским консулом. Английский чиновник, воодушевленный и встревоженный столь внезапным вызовом, быстро оделся и поспешил во дворец. В дороге он перебирал все возможные причины, побудившие короля послать за ним. Это могли быть вопросы политики или дипломатии, революция или вторжение. К его великой досаде и к не меньшему изумлению, короля он застал в домашнем платье, с сиамско-английским словарем в руке. Тот мучился сомнениями, решая, на каком из двух синонимов остановить свой выбор: «дьявол» или «бес». Его Величество со всей серьезностью изложил консулу суть своих затруднений, и тот, злясь про себя на «поразительную», как он выразился, «абсурдность» ситуации, в которой он оказался, любезно помог королю разрешить его дилемму и, настроившись на философский лад, удалился в свою резиденцию.

Посему неудивительно, что Пхра-Алак испытывал благодарность, если ему выпадала привилегия подремать пару часов в уютном солнечном уголке.

– Мам-кха [151], – сонно пробормотал он, – надеюсь, что в другой жизни я буду свободным человеком.

– Искренне на то надеюсь, Пхра-Алак, – отозвалась я. – Бог даст, ты станешь англичанином или американцем, ибо тогда ты уж точно будешь независимым.

Невозможно было не жалеть этого несчастного старика, вечно согбенного, привязанного к своей работе и абсолютно бесправного! Мало того, что его вызывали в любое время дня и ночи, так ему еще приходилось терпеть угрозы. Его могли в любую минуту заковать в кандалы, дать пинка под зад или ударить по голове [152], выбранить самыми страшными словами и оскорбить, а в следующее мгновение сделать фаворитом, наперсником, близким другом – как то заблагорассудится Его Величеству.

Бедняга Пхра-Алак! Обычно он смиренно сносил свои большие и маленькие беды, но бывало, что его кротость не выдерживала испытания на прочность, и тогда его слабая угнетенная натура восставала. Он кидался в свой маленький уютный домик, стоявший примерно в сорока ярдах от Большого дворца, и там находил короткое отдохновение в обществе своей молодой супруги, на которой он недавно женился. Король, проснувшись, посылал за ним, а он либо сказывался больным, либо прятался под ворохом покрывал, заставляя миссис Пхра-Алак докладывать, что его нет дома. Этот примитивный трюк он практиковал так часто, что его банальность приводила короля в ярость, и он неизменно велел своим людям схватить трепещущую сообщницу секретаря и бросить ее в жуткую темницу, где несчастную женщину держали в заложницах до тех пор, пока муж не являлся к королю. В сумерках бедняга подходил к воротам дворца и, раскаявшийся, перепуганный, падал ниц. Потом Его Величество (он имел своих шпионов в каждом уголке города и был прекрасно осведомлен, чем были вызваны «болезнь» или отсутствие секретаря), совершая прогулку, замечал на пороге «больного», приходил в бешенство и велел одновременно лишить его головы и отсчитать ему шестьдесят ударов по голой спине. И, пока слуги метались туда-сюда – один бежал за клинком, второй – за плетью, – король, продолжая неистовствовать, хватал первое, что подворачивалось под руку, и давай лупить близкого друга по голове и плечам. Выпустив пар, он отправлял секретаря за чернилами и папирусом и принимался сочинять письма и указы, а также назначать встречи, пока не появлялись слуги с саблей или плетью (которые в таких случаях не спешили приносить). Возможно, надиктовывая распоряжения, король в какой-то момент вспоминал про томящуюся в темнице сообщницу-жену и велел своим людям «отпустить ее на свободу».

Рабство в Сиаме – удел людей гораздо более образованных, нежели его жертвы в странах Запада в нынешнее время. Пхра-Алак с детства был рабом Его Величества. Они вместе играли, учились, вместе приняли монашество. Некогда раб, наперсник, товарищ по играм и учебе, он как никто другой подходил на роль личного секретаря своего закадычного друга-короля. Вергилий одного своего раба воспитал поэтом, а Гораций был сыном освобожденного раба. В Древнем Риме зачастую рабами были лекари и хирурги, а также наставники и учителя, чтецы и актеры, писари и секретари, певцы, танцоры, борцы и паяцы, архитекторы, кузнецы, ткачи, сапожники и даже оруженосцы. Образованные рабы применяли свои таланты на том или ином поприще для обогащения своих хозяев. В Сиаме это происходит по сей день. Mutato nomine, de te fabula narrator [153], Пхра-Алак!

Склонность короля к сочинительству на английском языке путем непрестанных упражнений развилась в страсть. В своем увлечении он был неутомим, дерзок и непоследователен. Не расставался со словарем Уэбстера, что превратилось в своего рода болезнь. Дворцовая типография беспрерывно печатала тусклые листки с его опусами, беспорядочными по содержанию, эксцентричными по изложению. Темы в них затрагивались разнообразные – от самых возвышенных до самых неблагородных. Буквально все становилось «материалом для статьи» – от небесных светил до сплетников, обсуждающих Его Величество на страницах «Бангкок рекордер».

Сейчас, когда я пишу, передо мной лежит некий циркуляр: один экземпляр – от руки короля, второй – напечатан в его личной типографии. Ни заголовка, ни подписи – словно адресован «всем, кого это касается». Короля возмущала манера американских миссионеров писать английскими буквами название одного сиамского города (Припри или на санскрите – Беджрепури). И он составил забавный циркуляр, начинавшийся доктринерской фразой:

Никто не должен писать название города Припри как Пет-ча-пури.

Далее педантично объяснялось происхождение названия, представляющее собой составное санскритское слово, которое переводится как «Алмазный город». В заключение – характерный взрыв раздражения, в котором отражены и критика, и королевское высокомерие, и религиозная назидательность:

О, во что превратила американская латиница благородный город! Петчабури! Подумать только! Или весь ученый мир человечества должен учиться у своих полуграмотных сиамских учителей? Что мешает им заглянуть в журнал Королевского азиатского общества, где постоянно печатаются по нескольку слов на санскрите и пали? Их сиамские учителя-священники считали всех европейцев неучами; они были рады заполучить в ученики американских неучей, не знающих священного языка. Думали, они обучают варваров священному языку. Но они сами далеки от священного языка, только коверкают его, ибо их учителями были лаосцы и камбоджийцы, а они не знали ни хиндустани, ни сингальский язык, не обладали знаниями сведущих в санскрите членов Королевского азиатского общества, которых эти сиамские учителя считают неучами, называя их по недоразумению Мит чат тхи-тхи и т. д. и т. п., что значит «провидец» или «наблюдатель» и т. д. и т. п.

В другой «статье» Его Величество с раздражением вопрошает:

Если Чао Пхья Бхудхарабхай в печати называют Прайя Пу та ра Пе, тогда почему бы имя мистера Нокса (Томас Джордж Нокс, эсквайр, британский консул) не печатать в газетах следующим образом: Мисса Нок? И почему тогда Лондон не Ландан, если Беджрепури в печати называют Петчабури?

В той же статье, где король выражает свое возмущение как филолога, есть следующие примечательные строки:

В № 25 «Бангкок рекордер» было напечатано: Король Сиама, прочитав в одной из европейских газет, что недавно Папа Римский утратил часть своих дорогих драгоценностей вследствие того, что вор завладел ключами Его Святейшества, воскликнул: «Ну что за человек! Заявляет, что ему доверены ключи от Царства Небесного, а сам собственные ключи не может уберечь!» Король внимательно ознакомился с этой статьей и утверждает, что это все ложь. Ему ничего не ведомо о краже сокровищ у Его Святейшества и т. д., и он не высказывался по вопросам веры.

Любопытно, что в этих строках король обнаруживает унизительный страх перед французскими священниками в Сиаме. В действительности из его уст прозвучало такое саркастическое замечание, фактически слово в слово: «Ах, ну что за человек! Заявляет, что ему доверены ключи от Царства Небесного, а сам не может уберечь ключи от собственного бюро!» – и он гордился своим остроумием. Но, когда его язвительное высказывание напечатали в «Рекордер», он счел благоразумным официально откреститься от него. В результате из-под его пера вышла небольшая политическая статья, которую он разослал всем иностранцам в Бангкоке и в первую очередь французским священникам.