Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 37)

– Обычай! – воскликнула я. – Я не знаю ни о каком обычае. Отдать тело на сожжение он расценивал как высочайший акт благочестия, как самую бескорыстную жертву, какую может принести человек ради человека.

– Это вы хорошо сказали. Высочайший акт благочестия, какой только может исполнить человек ради человека, отдавая тело свое на сожжение. Но если это делается из духа противоречия, ради славы или общественного признания, или еще по какой-то причине, можно ли это считать высочайшим актом самопожертвования?

– Именно это и имеет в виду святой Павел: добродетельность деяния напрямую зависит от добродетельности побуждения.

– Однако не все люди обладают должным самоконтролем, чтобы стать образцами для подражания. И многие из тех, кто наделен этим качеством, при строгом рассмотрении не выдерживают критики: их добродетель происходит от чего угодно, только не от нравственной чистоты духа. Иногда это леность, иногда – неуемность, иногда – тщеславие, жаждущее удовлетворения, стремление выказать смирение с целью самообмана.

– Итак, – с присущим ему пафосом продолжал король, сделав несколько длинных шагов в холле перед своей библиотекой, – совершенно очевидно, что святой Павел в той главе обращается к понятию «майтри» или «майкри», как произносят это слово некоторые знатоки санскрита, и объясняет его смысл посредством буддийского обычая сжигания тела, который практиковали еще за несколько столетий до христианской эры. Эта традиция по сей день сохраняется в неизменном виде в некоторых областях Китая, на Цейлоне и в Сиаме. Ревностные буддисты всегда считали и считают, что отдать свое тело на сожжение – это самый возвышенный акт самоотречения.

В нашей стране принято жертвовать на пропитание бедным все свое имущество. Это распространено и среди принцев, и среди простого люда. Многие не оставляют себе ничего (даже одного каури – тысячную часть цента), чтобы купить горсть риса. Впрочем, они не боятся умереть от голода, ибо там, где проповедуют и исповедуют буддизм, люди от голода не умирают.

Я знаю одного человека королевской крови, который некогда обладал несметными богатствами. В молодости он так сильно сострадал бедным, старым и больным, так печалился и переживал за них, что впал в меланхолию. Несколько лет он постоянно облегчал жизнь нуждающихся и беспомощных, а потом в один момент отдал все свое состояние – буквально ВСЁ, – «чтобы накормить бедных». Этот человек никогда не слышал о святом Павле и его писаниях, но он знает и пытается постичь смысл буддийского слова «майтри» во всей его полноте.

В тридцать лет он стал священнослужителем. Пять лет трудился садовником, ибо это занятие выбрал потому, что, выполняя свои обязанности, приобрел полезные знания о целебных свойствах растений и стал врачом для тех, кто не мог заплатить за лечение. Но он не мог довольствоваться столь несовершенной жизнью, пока перед ним был открыт путь к совершенному знанию добродетельности, истины и любви, и он принял священный сан.

Это случилось шестьдесят пять лет назад. Сейчас ему девяносто пять, и, боюсь, он так и не нашел истину и совершенство, которые так долго искал. Но более возвышенного человека я не знаю. Он возвышенный в христианском смысле этого слова – полон человеколюбия, сострадания, терпения и нравственной чистоты.

Когда он был садовником, у него украли нехитрые орудия труда, и сделал это тот, к кому он относился по-дружески, всячески помогал. Спустя некоторое время ему случилось встретиться с королем, и тот спросил его, в чем он нуждается. Он ответил, что ему нужен садовый инвентарь. Ему прислали огромное количество садовых инструментов, и он сразу же поделился ими с соседями, а тому человеку, который его ограбил, отдал самые лучшие предметы.

Тем немногим, что у него оставалось, он щедро делился с нуждающимися. Когда он что-то просил или отдавал, он делал это для других людей, а не ради себя. Теперь он возвышен и в буддийском смысле этого слова – не любит жизнь, не боится смерти, не желает ничего на свете, кроме покоя его блаженного духа. Этот человек – теперь он первосвященник Сиама, – не раздумывая, отдаст свое тело, живое или мертвое, на сожжение, лишь бы мельком увидеть вечную истину или спасти чью-то душу от гибели или страданий.

Прошло более полутора лет с тех пор, как Первый король Сиама занимал меня беседой о существе буддизма и в доказательство своих суждений привел простой, но впечатляющий пример. И вот однажды на закате, когда заходящее солнце утягивало за собой последние длинные тени, задержавшиеся в крытых галереях дворца, за мной явилась целая свита пажей. Его Величество потребовал моего присутствия, а приказы Его Величества были категоричны и подлежали немедленному исполнению. «Найти и привести!» О промедлении не могло быть и речи, вопросы не задавались, объяснения не предлагались, отказы не принимались. Посему я покорно последовала за своими провожатыми, которые повели меня в монастырь Ват Раджах-Бах-дит-Санг. Не понаслышке зная о том, что Его Величество – человек настроения, я шла на встречу с тяжелым сердцем. Обычно столь импульсивный вызов не сулил ничего хорошего.

Солнце уже закатилось за багровый горизонт, когда я ступила на примыкающую к храму обширную территорию с вереницей построек, в которых жили монахи. Широкие ряды колосящейся кукурузы и обсаженные олеандром аллеи заслоняли далекий город с его пагодами и дворцами. Свежий воздух полнился благоуханием и как будто грустно вздыхал среди бетелевых и кокосовых пальм, окаймлявших монастырь.

Пажи оставили меня у входа, а сами побежали докладывать обо мне королю. Я опустилась на каменную ступеньку и стала ждать. Взошла луна, излучавшая холодное сияние. Я уже начала задумываться, чем все это может кончиться. И тут появился юноша в кипенно-белом одеянии. В одной руке он держал небольшую зажженную свечу, в другой – лилию. Юноша знаком велел мне войти и следовать за ним. Мы пошли по длинным коридорам с низкими потолками вдоль монашеских келий. Я слышала невнятный речитатив голосов, исполнявших песнопения буддийской литургии. Темнота, уединенность, негромкое монотонное пение, призрачное, как будто доносившееся издалека, – все это навевало романтическое настроение, волновало воображение, даже такой прозаичной англичанки, как я.

По приближении к одной из келий паж прошептал мне с мольбою в голосе, чтобы я сняла обувь, а сам с выражением подобострастия на лице униженно пал ниц перед дверью, не меняя позы. Я невольно наклонилась, с любопытством и тревогой заглядывая в келью. Там сидел король. По его знаку я переступила порог и села рядом с ним.

На убогом тюфяке шесть с половиной футов длиной и не более трех футов шириной с голым деревянным бруском вместо подушки лежал умирающий монах в простом блеклом желтом облачении. Руки его были сложены на груди. Голова – лысая. Остатки седых волос на впалых висках были тщательно сбриты, равно как и брови. Голые ступни ничем не были прикрыты. Глаза смотрели в потолок, но это был не пустой взгляд смерти, а взор человека, погруженного в себя или в глубокое раздумье. В его облике не было ни тени беспокойства, ни каких-то внешних намеков на то, что ему больно, тревожно. Я была одновременно удивлена и озадачена. Он действительно умирает или притворяется?

В позе этого человека, в выражении его лица я видела одухотворенное благоговение, безмятежность, уход в себя. Словно он беседовал с неким незримым духом.

Мое появление не вызвало в нем никаких перемен. По правую руку от него в золотом подсвечнике тускло мерцала свеча, слева стояла изящная золотая ваза с белыми лилиями – дары короля. Одна белая лилия лежала у него на груди, составляя трогательный контраст с выцветшим блеклым одеянием. Чуть выше того места, где находится сердце, лежал моток грубого волокна, разделенный на семьдесят семь нитей, которые разобрали между собой монахи, сидевшие вплотную друг к другу, до того тесно, что шевелились с трудом. Перед каждым монахом были зажженная свеча и лилия – символы веры и нравственной чистоты. Время от времени кто-нибудь из этой скорбной компании что-то говорил нараспев, и все остальные хором вторили ему. Потом король перевел мне слова молитвы:

Первый голос: Санг-Кханг сара нанг гач-чами! (О, Ты Великолепный, Само Совершенство! Я ищу прибежища в Тебе!)

Хор: Нама Путхо санг-Кханг сара нанг гач-чами! (Ты, кого нарекли Пут-хо, Бог, Будда или Милосердие, я ищу прибежища в Тебе!)

Первый голос: Тути ампи санг-Кханг сара нанг гач-чами! (О, Ты Священный! Я ищу прибежища в Тебе!)

Хор: Те сатья санг-Кханг сара нанг гач-чами! (О, Ты Истинный, я ищу прибежища в Тебе!)

Едва эта молитва достигла ушей умирающего, радостная улыбка озарила бледное осунувшееся лицо. Оно засияло мягким свечением, словно его милосердная смиренная натура, покидая этот мир, оставляла за собой свет любви. Взор его пылал таким всепоглощающим восторгом, будто он узрел невидимое. На такую святость даже смотреть было больно. Богатство, высокое положение, почести, родственники – от всего этого он отказался более полувека назад из любви к несчастным и из стремления отыскать истину. Он не бредил, не метался в предсмертной агонии, а отходил в вечность со светлым спокойствием в душе. С абсолютно блаженной улыбкой на губах он произнес: