Анна Кривенко – Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (страница 2)
Первая мысль — я будто в заброшенном музее. Стены потрескавшиеся, кое-где облупилась штукатурка. Потолок низкий, тёмный, давящий. Дощатый пол поскрипывает под ногами. В воздухе висит сырость. Где-то далеко —
Я медленно шла по коридору. Кажется, слева обнаружилась лестница. Да, вот она — узкая, скрипучая, деревянная. Я спустилась, держась за перила с облезшей краской.
Где-то вдалеке послышались уже знакомые шаркающие шаги. Значит, старуха — там.
Внизу был холл. Или что-то, что когда-то считалось холлом. В воздухе клубилась пыль. Редкая мебель — хромая, обитая потрёпанной тканью — ютилась по углам. Картины на стенах… точнее, их остатки: с пожелтевшими краями и половиной перекошенных рам — скорее уродовали помещение, чем украшали.
— Прямо усадьба мечты, — пробормотала я с отвращением. — Баронесса-бомжиха.
Я пошла на шаркающий звук. В нос вдруг ударил запах жареного лука и печёного хлеба. Голодный желудок тут же напомнил о себе. Я ускорилась и, наконец, открыла дверь в кухню.
Тут было тепло. И слава Богу!
Кухня, в отличие от остального дома, казалась более обжитой. Большая русская печь стояла в углу. На лавке вдоль стены ютились банки, мешки и кувшины. На верёвке висела сушёная рыба. Стол посреди комнаты был весь исцарапан.
Старуха в чепце стояла у плиты, помешивая что-то в большом котле.
— Эм… — я прокашлялась. — Простите, а почему здесь больше никого нет?
Старуха обернулась медленно, неторопливо, посмотрела на меня пристально, будто пытаясь понять, прикалываюсь я или с Луны свалилась. Никакого удивления — только усталая тяжесть век.
— Дык! Вы всех уволили! — протянула она со странным выговором. — Когда последнее дело прогорело, сами сказали: кормить прислугу теперь нечем. Ну и разошлись люди.
Я моргнула. Раз. Другой.
— Последнее дело?.. Что за последнее дело?
Старуха пожала плечами.
— Вы с барином из Горбатовки торговали. Он вам шелка заказал на пошив. А партия сгнила в пути. Деньги не вернули, и дело с концом, — выдохнула она. Долго, печально, как будто этот выдох копился ещё с осени. — С тех пор тут и пусто. Сперва жили вчетвером: вы, я да девочки ваши…
Женщина осеклась и посмотрела на меня с лёгким испугом — невероятная для неё яркая эмоция.
— Какие девочки? — нахмурилась я.
— Ну так… ваши, — отозвалась она. — Ваши дочери.
Я обомлела.
— И где они сейчас?
Женщина неожиданно смутилась.
— Ну, вы же это… — она понизила голос, — отправили их.
— Куда отправила?! — спросила резко, начиная нервничать.
Старуха начала мямлить. Это было почти трогательно — видеть, как её каменное лицо вдруг ожило, задвигалось и перестало казаться бесстрастным.
— В приют, — наконец произнесла она. — Сами велели. Говорили: и кормить нечем, и мешают они. Мол, если бы вы ими не занимались, то и дело бы пошло на лад…
Меня откровенно перекосило. Я почувствовала себя так, будто меня ударили чем-то тяжёлым по затылку.
— Что?.. — выдохнула неверяще.
Вспомнился ужасный сон. Про двух маленьких худеньких девочек, цепляющихся за подол моего платья и умоляющих не бросать их:
Сердце упало куда-то в пятки. Я не могла поверить в то, что услышала. Вышла из кухни как в прострации и застыла в холодном коридоре. Не знала, куда идти и что делать.
— Ах ты мразь шёлковая… — прошипела я, сцепившись пальцами в медальон на груди. — Ты отдала собственных детей в приют? Решила, что так проще, да?
Я дёрнула за цепочку. Хотела сорвать её, швырнуть, раздавить — что угодно. Но она не двигалась. Будто вросла в меня. Я дёрнула сильнее. Больно.
— Да чтоб тебя! — выдохнула я и, не выдержав, просто открыла медальон.
Внутри — она.
Местная Пелагея. Живая. Противная. С отвратительно знакомым выражением раздражения и презрения на физиономии.
— Как ты посмела прерывать меня, когда я с тобой разговаривала?! — взвизгнула она так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — За каждый свой шаг ты будешь теперь отчитываться у меня! Я тебя предупреждаю!
Я вытаращилась на неё.
— Ты что, дура… или только прикидываешься? — бросила гневно.
Изображение в медальоне чуть не зашипело от злобы. А я, глядя в это безумное лицо, медленно, с жёсткой уверенностью произнесла:
— Думала, тебе достанется покладистая дурочка из другого мира? Только вот незадача — ты вытащила
Пелагея заморгала, пытаясь осмыслить сказанное мной, но я не дала ей такой возможности.
— Слушай, ты, — выплюнула я, прерывая ее тяжелую мыслительную деятельность. — Скажи мне, где находится приют? Сейчас же!
Лицо Пелагеи в медальоне исказилось. Она явно не ожидала, что я решусь что-то
— Зачем тебе?! — взвизгнула она. — Что ты удумала?! Не смей делать то, чего тебя не просят!
Я ухмыльнулась — устало, зло.
— Интересно, а что ты можешь сделать-то?
— Ты должна исполнять мои приказы! Сейчас нужно срочно найти денег! — продолжила она, игнорируя мою злость и пререкания. — Желательно побольше! Наймись на работу, выклянчи у кого-нибудь — мне всё равно! Я таким марать руки не собираюсь, поэтому и вызвала
— Где приют??? — прорычала я в ярости.
— Не твоё дело! — гаркнула она. — И тело моё не повреди, ясно?! А то домой не вернёшься
Я захлопнула медальон с такой силой, что пальцам стало больно. Хотелось швырнуть его в стену.
— Идиотка, — прошипела я сквозь зубы. — Неужели у меня может быть такой двойник???
Поднялась. Холод полз по ступням, по щиколоткам, но сейчас мне было плевать. Решение пришло быстро:
Развернулась и пошла обратно в кухню.
Старуха всё ещё возилась у плиты. На сей раз она что-то месила — тесто, судя по всему. Услышала мои шаги, но оборачиваться не спешила. Видимо, думала, что я вернулась за похлёбкой.
А я как вкопанная остановилась у стола и выпалила:
— Вы знаете, где находится приют?
Она вздрогнула, медленно повернулась и посмотрела на меня с огромным удивлением. Ага, экономка все-таки живой человек, а не робот, и это уже неплохо…
Глава 3. Должница
Я натянула первый попавшийся на вешалке плащ. Тяжёлый, шерстяной, с потертыми пуговицами. Он отчаянно вонял старым сундуком. На крючке висел платок — шерстяной, в какой-то выцветшей клетке. Набросила его на голову, а концы завязала на шее, хоть он и дико кололся. На комоде — муфта, замызганная, но теплая. Занырнула в неё руками, потому что пальцы уже начали подмерзать. Под кроватью обнаружились сапоги — мужские, великоваты, но черт с ними. Я кое-как впихнула туда ноги и, не оглядываясь, выскочила в холл.
Да уж, обнищала эта грымза знатно. Неужели все приличные вещи распродала?
Адреса приюта я не знала. Но старуха хоть и ворчала, всё же объяснила — он где-то на другом конце столицы. А наше "дворянское гнездо" располагалось, конечно же, на самой окраине. Прекрасно. На вопрос, есть ли хоть какая-нибудь телега, она вздохнула: мол, был когда-то кучер с экипажем, да теперь его уж и след простыл. В прямом смысле — продали с концами…
Что ж. Ноги есть — дотопаю. А там, может, и найду кого, кто подбросит. Или «такси» это местное поймаю… в смысле, карету какую-нибудь.
Перед самым выходом заглянула в комнату ещё раз. В глаза бросилась шкатулка на туалетном столике, которая приоткрылась довольно легко. Внутри звякнули монеты — по виду серебряные. Я сгребла их в мешочек и заткнула за пояс.
Только когда вышла за ворота, вспомнила: я ведь даже не спросила, сколько стоит карету нанять. Не хотелось бы оказаться обманутой, ведь я в местных расценках ничего не смыслю.