Анна Кривенко – Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (страница 3)

Но возвращаться не стала. Язык есть, всегда можно им воспользоваться при желании…

Первый решительный порыв лететь со скоростью ветра прошёл быстро. Минут через двадцать я уже едва тащила ноги. Сапоги натирали, плащ тянул плечи, муфта стала неудобной, и я её сняла, сунув в подмышку. Но останавливаться не хотелось. Потому что в голове до сих пор звучали тонкие голоса: «Мамочка, не бросай нас… мы будем хорошими…»

Господи…

Как?

Как мать могла такое сотворить? Отдать детей в приют и закрыть от них свое сердце. В таких заведениях, особенно в подобную эпоху, дети частенько умирали от холода, голода и болезней. Примеров подобного в истории — масса.

Это же уму непостижимо! Чудовище какое-то, а не мать. И ради чего? Ради какой-то наживы? Чтобы держать ручки в чистоте, а платьица в порядке?

И в итоге — ничего у неё не осталось. Ни детей, ни дома, ни денег. Только я — вытащенная из другого мира, чтобы разгребать её руины. А она потом вернётся и, значит, царствовать будет. Угу. Размечталась…

Я кипела. Не просто от возмущения. От какого-то омерзительного чувства, что я ношу на себе чужое, оскверненное мерзкими поступками тело. Хоть оно и похоже на мое собственное.

Пока шла, город начал оживать. Мыслей в голове роилось слишком много, но всё равно я не могла не оглядываться по сторонам.

Улицы столицы были довольно-таки широкими, но сплошь из грязи. Местами брусчатка, местами земля, разбитая тележными колёсами и лошадиными копытами. Снег лежал клочками, больше в канавках и на крышах. Дома теснились плечом к плечу — двухэтажные, с облупившейся краской, с облезающими ставнями. Некоторые с мезонинами, другие — вовсе без отделки. Дым из труб, стайки ворон, сидящих на бельевых веревках….

Прохожие попадались самые разные.

Купчихи в меховых накидках и тяжёлых шляпах с перьями. Торговки с корзинами, подвязанными на локтях. Мальчишки с грязными лицами, гоняющие палкой обруч. Старики в поношенных шинелях и в валенках, идущие куда-то, словно по привычке.

У лавок и магазинов — вывески: «Галантерея Васильева», «Аптекарская лавка», «Мясная лавка Погорельского», «Фотографъ». На одной вывеске нарисован утюг — очевидно, прачечная. Запахи в воздухе — от дыма и навоза до тёплой сдобы и варёных щей.

Интересно? Безумно. Словно гуляю внутри живой картины. Но наслаждаться этим не хотелось. Потому что я шла сейчас не туристом. Я шла матерью. Или, по крайней мере, той, кто заменит мать, раз уж родная решила «выйти из чата»…

Ноги гудели. Платок развязался и трепался на ветру. Кто-то неподалеку насвистывал старинную мелодию, а я шла, глядя прямо перед собой. Потому что внутри уже не просто кипело — выливалось через край!

Пелагея… Как же ты умудрилась просадить свою жизнь? И как вообще у тебя хватило наглости вытащить меня, чтобы я всё тебе подчистила?

Нет, милая. Теперь я здесь. Я — в твоём теле. И если уж ты думала, что получишь из меня послушную подмену — то обломайся.

Пока я дышу — я и решаю. И первым делом — я верну твоих дочерей.

А дальше… посмотрим, кто из нас в итоге станет у руля…

Я шла, устало перебирая ногами, когда вдруг прямо передо мной скрипнула и остановилась карета. Я аж подпрыгнула от неожиданности. Подумаешь, совпадение — кто-то высаживается, едет по делам. Я сделала вид, что это меня не касается, и поспешила пройти мимо.

Но не тут-то было.

Дверца с грохотом распахнулась, и изнутри выскочил незнакомый мужчина в тёплом плаще, натянутом на коротенькое туловище. На голове — нелепая широкополая шляпа, словно с чужого плеча. Он был невысокий, плотный, лет сорока пяти, с густыми чёрными бровями, которые гневно сдвинулись в одну сплошную линию.

— Пелагея! — заорал он на всю улицу так, что голуби вспорхнули с ближайшей крыши. — А ну, стойте!

Я остановилась. Вся улица моментально уставилась на нас. Кто-то замер, иные зашептались. Ну вот, только этого не хватало! Как раз «мечтала» — поиграть в звезду бульварных драм…

Решила подождать его приближения чисто из вежливости. И из инстинкта самосохранения. Кто знает, может, это здешняя налоговая?

— Вы что, бегаете теперь от меня? — возмутился незнакомец, подходя ближе. Лицо распаренное, глаза сверкают, руки жестикулируют и будто живут своей собственной жизнью… — Когда вы, наконец, вернёте долг?! Вы брали всего на месяц, прошло уже три! Вы вообще понимаете, что я готов подать в суд?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я моргнула. Один раз. Второй. Ёшкин кот! Она еще и должница!

— Я… — начала растерянно, но мужчина меня перебил.

— Вы, может, не понимаете, но я тоже не печатаю деньги в подвале! Я — торговец, а не благотворитель. Да если все будут тянуть с меня, как вы…

Я слушала его, и у меня внутри закипал естественный вопрос: что эта дура тут наворотила?!

Подняла руку, мол, прошу прощения, можно я хоть слово вставлю?

Мужик недовольно заткнулся.

— Простите, пожалуйста, — сказала я максимально спокойно. — Мне очень жаль, что я не смогла вернуть вам долг вовремя. Я… правда, постараюсь разобраться во всём как можно скорее. Прошу вас, потерпите ещё немного времени.

Он вытаращился на меня так, как будто я вдруг заговорила по-китайски.

— Потерпите?! — фыркнул он. — Да я уже и так терплю! Три месяца терплю! А у меня семья, знаете ли! Склад! Работники! Я скоро разорюсь из-за этого долга! Да чтоб я когда-нибудь ещё доверил деньги такой пройдохе, как вы…

Мне было стыдно. Не просто так, а до скрежета зубов. В своей реальной жизни я ненавидела брать в долг. Всегда гордилась тем, что всё делала сама. А эта… Пелагея, выходит, шла по жизни с протянутой рукой и с дырявой совестью. Есть такие — живут так, будто им все должны.

Но — как бы мерзко ни было — я не могла просто уйти. Я слишком ответственная для такого…

— Послушайте… — сказала тише, почти шёпотом. — Я понимаю, вы злитесь. И вы правы. Но поверьте, сейчас я делаю всё возможное, чтобы выкарабкаться. Мне правда жаль. Дайте мне ещё немного времени, и я верну всё до последней монеты.

Он замер. Лицо чуть смягчилось. Глаза перестали стрелять молниями. Кажется, у этого человека есть сердце…

— Ладно, — буркнул он наконец. — Ещё две недели. Две! И не больше.

— Спасибо, — выдохнула я. — Я вас не подведу.

— Это десять золотых, Пелагея, а не фунт изюму! — напомнил он, усаживаясь обратно в карету. — Две недели — крайний срок. А потом… сами знаете.

Карета покатила прочь. А я осталась стоять на тротуаре под десятками косых взглядов самой разношерстной толпы: от бабки с корзиной до кучера, зевающего на облучке.

В душе остался мерзкий осадок. Стыд. Чужой, но липкий, как грязь под ногтями.

— Ну что ж, Пелагея, — пробормотала себе под нос. — Мастерски ты, конечно, всё устроила. Умудрилась всех разозлить и всех бросить. А теперь я должна быть и твоим кошельком, и совестью…

Взяла себя в руки. Вдох-выдох. Платок поправила, шаг вперёд.

Ладно. Сейчас главное — дети. Те, что плачут, ждут, обижены. Остальное — потом.

И пошла дальше.

Шаг за шагом. Сжав кулаки в муфте, которую снова надела. Упрямо, как бурлаки на Волге.

Потому что, чёрт побери, если уж я тут оказалась, кто-то должен сделать хоть что-то правильно…

Глава 4. Встреча с дочерью…

Здание, возвышающееся на пригорке, напоминало скорее психиатрическую больницу из старого кошмара, чем место, где живут дети. Оно будто вросло в землю корнями. Мрачное, серое, с потрескавшимися стенами, слепыми окнами и старой крышей, которая казалась поросшей мхом.

Высокие заборы — сплошной массив камня, оббитый железной арматурой. Всё это выглядело крайне отталкивающе. А ворота… Боже, эти ворота! Кованые, с железными прутьями, которые заканчивались пиками — острыми, словно шпили часовен — заставляли ёжиться от одного только их вида.

Это чтобы дети не сбежали? — мелькнуло в голове дикое.

Я дёрнула за колокольчик, привязанный с внешней стороны ворот. Вдалеке что-то загрохотало — глухо и тяжело, как будто в утробе здания проснулся старый, заржавевший механизм. Пауза. Потом щелчок — и калитка медленно открылась.

Появился хмурый старик. Маленький, сухой. Пальто потёртое. На воротнике небрежно болтается нитка. Глаза — щели, брови — целый лес. Он смотрел на меня так, будто я явилась за его душой.

— Чего изволите? — проворчал он.

— Я пришла за своими детьми, — произнесла твердо.

Голос прозвучал уверенно, хотя в груди всё застыло ледяным комком.

Старик не ответил, только уставился ещё внимательнее. Взгляд скользнул по мне с головы до пят. Задержался на муфте, потом на сапогах. Будто пытался понять, правда ли я та, за кого себя выдаю.

— Вы — госпожа Шапошникова? — наконец уточнил он.

— Да, — я кивнула, радуясь, что эту мадаму здесь хотя бы знали. — Я мать двух дочерей и прибыла забрать их домой.

Ещё несколько секунд он молча изучал меня. Потом нехотя открыл ворота шире.

— Проходите. По аллее прямо. Там всё и увидите.

Я шагнула вовнутрь. Ворота за спиной захлопнулись с таким звуком, будто это был тюремный засов.