– Может, обшарить? – в ответ со стороны громко и резко по-чеченски. Переспросил: – Чё он?
Рядом другой враждебный голос:
– Хасан говорит, что не надо. Это разведчики. У них с собой ничего нет. Забери только автоматы, – сказал снисходительно.
– Смотри сюда – офицер! Кажется, дышит! – и тот, с акцентом, позвал: – Хасан, здесь живой!
Внутри всё напряглось. Тени вихлялись над ним. Догадался, что кто-то подошёл ещё. Не один. Спросил:
– Куда ранен? – голос властный, грассирующий.
– Ноги все в кровище.
– Может, добить его? – как затвор, хищно клацнул зубами.
– Оставь, пусть подыхает, – и глумливо загоготали хором.
Сжав зубы, Лёшка вслушивался в тоскливые удары сердца. И вдруг – выстрел. Внезапный. Одиночный. В упор. Следом – животный смертельный выкрик. Совсем рядом грузно рухнуло тяжёлое тело.
Ухнула земля, и, вибрируя волнами, звук подкатил, впился в висок, ударил в уткнувшееся в мелкие камушки лицо.
– Хасан! Шакал Хасана убил! Убил… Хасана… – хрипато, с надрывом закричал тот, с акцентом.
Сквозь шум и гвалт Лёшка догадался, что автоматная дробь остервенело кромсает сильное молодое тело старлея. Чёрной болью отозвалось всё внутри. Шальные пули просвистели совсем-совсем рядом. Но ты – мертвец, Лёха. Ты – мертвец.
Осторожно вдыхая сырой запах влажной земли, уткнулся носом в твердь. Толчками улетучивалась боль, предательски, до исступления пронзавшая онемевшее тело.
Глаза плотно закрыты, только одни уши – самый живой, самый обнажённый орган. Очень-очень напряжённо, вычленяя каждый отдельный звук, вслушивался во всё, что доносилось.
Нервный гортанный галдёж стих. Кажется, ушли, но шмелиным жужжаньем продолжали ещё гундеть голоса со стороны.
Лёшка, преодолевая неимоверное напряжение, оставался лежать пластом. Ты – мертвец. Иначе не выжить.
Стемнело. Не промаячили зыбкими тенями синие долгие сумерки: южная ночь внезапно обгрызла сизые остатки дня глухой мглой, и упал чёрным пологом на землю тяжёлый морок; вот-вот, пробиваясь в прогалы туч-демонов, заискрятся игольчато звёзды, яркие, большие; и выплывет следом луна спелая, как перезревшая дыня-«колхозница».
И тихо-тихо…
Попытался шевельнуться – онемевшее тело не подчинялось. Снова попытался – и только тут понял, что на нём кто-то лежит, похолодевший и отяжелевший. Попробовал сгрудить своё одубевшее тело, собрался и с трудом сумел сбросить груз. Опрокинулся на спину. Свободно вытянул ноги. Полежал. И, с натугой превозмогая собственное окостенение и навалившуюся слабость, приподнялся.
Пристально вгляделся в того, кого только что скинул с себя. Это был Костик Донцов: волосы льняного цвета сбились в тёмный ком…
Ощупал своё тело – вроде цел. Догадался, что влажное кровавое пятно на спине – не его, Костика.
Во рту – сушь, сглотнул жёсткую каплю кислой слюны.
Рядом лежал ещё кто-то из ребят: раскинул крестом руки, устремился быстрым взглядом в звёздную высь. Пугающая тьма застывших зрачков. Отдельные черты знакомого лица незримо изменились.
По-пластунски, предельно осторожно отполз в сторону. Снова прислушался, присел. Машинально погладил автомат, на котором плашмя пролежал всё это время. Проверил – не пустой. Это уже хорошо…
Мысль живая, стремительная: «Плюс два рожка, у ребят надо забрать, что найду».
Зевластым псом сторожила враждебная, затаившаяся округа.
Вслушался пристальнее. Сквозь слабое «двезь-дзень», бьющее в ушные перепонки и рвущее тревожно настороженную тишину, отчётливо пробивался шум воды.
Вспомнил: по карте здесь должна быть река – быстрая, горная. Только пройти этот густо заросший орешником пролесок.
Обжилась на тёмном небе луна: вспыхнула медным щитом, высветила близкое пространство, опутанное чёрной сетью тонких кривых стволов.
Ночь провёл, не смыкая глаз. Просто встревоженной птицей клевал носом. Ослеп-отемнел, и всё слилось в одно – в напряжённое ожидание.
Он догадывался, что уйти те далеко не могли. Они точно где-то рядом. Вероятнее всего – у реки. Там переправа. Переправу выследили: их группа шла в засаду.
Утром только-только забрезжило, и обнажилась нагая синева – глянцево заблестели росы на травах и листве.
Огляделся. В высоком, пробивающем сквозь чёрную сеть густых ветвей небе быстро погасла последняя звезда.
Вслушался – тихо вокруг, лишь шумела и шумела близкая река.
Чутким и осторожным зверем, не нарушая сторожкой тишины, выбрался из зарослей лещины. Стремительно пересёк открытое пространство и залёг на краю обрыва. Стал наблюдать.
Внизу, около подножья подковообразной скалы, тлел костерок, у которого, скукожившись, сидел человек. Сизые клочья дыма лёгким шлейфом тянулись к реке. Рядом высокой тенью маячила фигурка, явно озирая и выслушивая округу. Неподалёку, ближе к скале, вповалку лежало человек пять. В стороне, обёрнутый плотным коконом, кто-то. Похоже – мертвец.
Лёшка прикинул: нет, отсюда стрелять неудобно, не достанет, промахнётся.
Вдруг с противоположного берега – резкий птичий вскрик. Сидевший у костра человек подскочил, выпрямился и взмахнул призывно рукой. Спавшие разом поднялись.
С той стороны отчалила лодка.
В висках билось-стучало чугунной гирей: «Как? Сейчас уйдут – переправятся на тот берег. Их мне уже не достать…»
Мозг работал чётко и точно: оглядев ближнюю округу, он всё рассчитал – только бы успеть доползти… И кубарем, где в перекат, где ползком… Из-под него выскочила пугливая ящерица и мгновенно исчезла между камнями, и он сам юркой ящеркой сполз вниз, укрылся за серым камнем.
Успел!
Они грузили чёрный кокон в причалившую лодку, когда Лёшка бросил первую гранату. Следом – вторую. И рыкнул его автомат опалённым нутром, одну за одной выплёвывая пустые гильзы. Со злым присвистом пули устремлялись вперёд.
Та-та-та… та-та-та… – по-звериному хищно огрызался разгорячённый «калаш», задыхаясь в ярости на последних рывках пригвоздить каждого, каждого из них вбить в землю, вбить в камни…
И одна лишь мысль: «Только бы хватило патронов… Только бы хватило…»
От напряжения слезились глаза. Всё дрожало и расплывалось, однако он никого не упускал из виду, чётко отмечая всех. А их-то и осталось – один, второй, никто из них не успел выстрелить и по разу…
Свистящими огненными всполохами заискрился противоположный берег, по которому метались в возбуждении и крике появившиеся во множестве люди. Жужжащими шмелями остервенелые пули летели в его сторону, врезались в землю, бились о камни и, отстреливая рикошетом, жадно выискивали желанную цель.
А Лёшка уходил прочь от унылого каменистого берега, где остались лежать распластанные на плоских камнях чужие тела; где осколочной щепой вихлялись во вспенившейся воде остатки вдребезги разбитой лодки; где алое густое пятно разбухало у зыбкой кромки и, вздрагивая и дробясь, яркими змейками устремлялось к излучине, кривым коленом огибающей высокую, парусом, скалу.
Устало и осторожно уходил Лёшка в лес. Пустой, не успевший ещё остыть автомат болтался на груди, а в руке солдат сжимал последнюю гранату.
Он ни о чём не думал, просто чутко вслушивался в упавшую вдруг за его спиной тишину; чтобы не пропустить того мига, когда надо будет резко дёрнуть чеку.
Высоко-высоко поднималось над горами солнце. Большое. Яркое. Равнодушное. Солдат вошёл в лес. Сквозь кусты выбрался на ту поляну, где лежали его ребята.
Костик со сквозной раной-дырой. Миха с белой зернью зубов на почерневшем застывшем лице. Сашок с остекленевшей голубой роговицей единственного глаза. И все трое – с синеющей однодневной щетиной.
Невольно вспомнил, что и он, и ребята вчера брились. И погибли они тоже вчера. Тронул свои щёки, подбородок – тоже щетина.
Оглянулся на лежащего в стороне старлея – всё изрешечено до кровавого месива.
Стаей чёрных стервятников кружило над мелколесьем грающее вороньё. А выше, где небо – стеклянный свод с оплавившимся солнцем, стервятник настоящий, планером круг за кругом врезаясь в витое из белоснежных клубов низкое облако, исчезал и вновь появлялся.
И пьянил угадываемый легко запах тления.
Лёшка прикрыл ребят и старлея плащ-палатками.
Он сидел без мыслей и чувств, вновь судорожно, до онемения сжимая в руке гранату. И лишь вначале обуяла от усталости руки-ноги трясучка, но он сумел-таки справиться и с этим…
Зырянов отчётливо услыхал, как хлопнула дверь на крыльце – знакомо звякнула щеколда по косяку, и во дворе всё стихло. Гортанные выкрики прекратились.
Фыркнув натужно, отъехала от хаты «газель» и попылила, урча и вздрагивая, по деревенской колдобистой улице.
Лёшка не спешил возвращаться в дом. Осторожно потянув на себя калитку, в сад бочком втиснулся Митрич. Присел на траву рядом. Сидел молча, а Лёшка, не поднимая головы от земли, наконец выдавил из себя:
– Дядь Мить, у тебя есть чё-нибудь?
– Найдём.
К вечеру Лёшка был уже вдрабадан. Он мечтал забыться, но самогонка ожгла помутнением сознание лишь на малый срок: всё, что хотел бы забыть, уже через миг вновь помнилось. И бил от тех воспоминаний мелкий озноб.
