Анна Козырева – Безмолвие тишины (страница 8)
Уснуть всё никак не удавалось. Лёшка ворочался с боку на бок: кровать противно скрипела.
Не утихли окончательно, видимо, и в хате. Вспыхнули светом ближние окна и явно пытались настойчиво высмотреть его желтушными зрачками в глухой темноте сада.
И ему уже наивно стало казаться, что ничего-то вовсе и не было, а было всё то подсмотрено в скучном и глупом кино по телевизору, и что вот-вот всё оно должно счастливо забыться.
Ах, если б только не маялось, не ныло так сердце!..
Уснуть бы, забыться. Темнота-то какая лисья… А почему лисья? Полночь потому что. Глухая полночь, самое воровское время.
Всё слиплось: день и ночь, воспоминанья и ночные звуки.
В какой-то миг кажущееся безмолвие ночи переродилось: разбежались дымчатые облака, пологом-кисеёй опутавши небо, вновь голубым шаром выкатилась полная луна, высветила таинственным огнём округу. И звуки, самые разные по характеру и тону, наполнили цветущий сад.
И пел-заливался над ним ликующий соловей-соловейко: ах, какие рулады выводит!
Всматриваясь в освещённые кружева яблоневых крон, Лёшка неожиданно бросил:
– Сколько ж ты, певун, коленец вывернешь?
И затаённо вслушался в переливчатую трель, а птаха, будто услыхав его вопрос, старалась на славу; и Лёшка восхищённо отмечал каждое новое коленце соловьиной песни:
– Раз пять, шесть вот… Смотри-ка, уже шесть! А ещё?
И Зырянов наивно поверил вдруг и соловьиному напевному сказу, и пояску вокруг луны, обещавшей тем назавтра день ясный, светлый, и желтушным, ждущим, как казалось, окнам своего родного жилища.
И ни прохлады, ни временного неуюта.
Кажется, провалился, кажется, уснул.
Проснулся. На востоке поднималась свет-заря: вот-вот выплывет из-за горизонта солнечный шар, полыхнёт алым жаром, одарит пробуждающуюся землю своим богатством.
Стлались глянцевые от росы травы, утопали в белёсых зыбких туманах низинки и овражки. Путались среди деревьев полотнища из лёгкой туман-кисеи и в нижней части сада.
Свежая, бодрящая прохлада быстро подняла на ноги. Слегка поёживаясь, Зырянов попрыгал для сугрева на месте и, вытащив из малинника заранее припрятанные удочки, через лаз в заборе по извилистой тропинке выбрался к реке.
На мелководье ночевали гуси. Почуяв приближение человека, птицы встревоженно и бестолково загоготали хором, захлопали влажно отяжелевшими за ночь крыльями.
Осторожно прошёл мимо. Перебрался по осклизлым каменным кладкам на противоположную сторону речки и устроился на крутом бережке, густо заросшем мелким ракитником и тупым мысиком упиравшемся в Усожу.
Клёв случился отличный. Одного за одним он вытягивал из воды серебристых красноглазых себелей. Попадались на крючок и пескари с плотвичками, но реже. А когда высоко в небе поднялось солнце и высушило росные травы, клёв пошёл на убыль.
Лёшка уже шёл по саду, когда услыхал протяжное Краснухино мычанье, и удивился тому, что мычала она во дворе, а не была, как положено, в стаде.
Вошёл во двор. Остановился.
Привязанная к перилам, корова понуро стояла у крыльца, на ступеньках которого лежали туго стянутые толстые узлы и в пёстрых квадратах огромная сумка.
Краснуха, заприметив хозяина, умолкла и раскосыми влажными глазами вопрошающе уставилась на него: у края сознания притаилась отгадка всему тому, что увидел. Однако он ещё не верил до конца ни во что. Просто стало неловко, словно невольно вынужден подглядывать чужое и видеть что-то не совсем позволительное и скрытное. Но уже было стыдно от пугающей мысли, что Татьяна – его Татьяна – тоже причастна ко всему, что происходит во дворе и хате.
Вот она вышла на крыльцо и бросила до кучи ещё одну, распухшую боками, в синих квадратах сумку.
Не взглянув на него, быстро ушла. Тут же выскочила тёща и что-то злорадно выпалила ему в лицо, чего он не понял и даже не услыхал.
Ощущение настоящего, нахлынувшего на него горя было столь велико, что в реальность его просто не верилось.
До слуха донёсся характерный шум. Обернулся. Возле хаты остановилась грязнобокая «газель». Из кабины на него в упор глянула щетинистая рожа. Хмыкнула нагло и смачно сплюнула.
Вскоре подкатила ярко-красная широкая «тойота». Резко остановилась, из машины тут же выскочил мужик в кожаной жилетке. Он гортанно закричал и сунулся осматривать днище автомобиля. Следом за ним выскочил ещё один человек. И также, низко склонившись, стал заглядывать под машину. Хлопнул дверцей и водитель «газели». Все трое галдели, выкрикивали по-своему и суетились.
Зырянов угадал в приехавших чеченцев.
На крыльцо выбежала тёща. Заулыбалась приветственно, но на её приветствие никто не отозвался. Тот, который был в жилетке, оглянулся и с ходу закричал:
– Ты, шайтан, чё не сказал, что тут дорога такой? Глушитель полетел! Новый совсем был. С тебя вычту!
Лёшка догадался, что это и есть хозяин, у которого тёща работала в забегаловке на рынке в Курске, а та криво и подобострастно продолжала улыбаться.
– Грузись! – приказал чеченец.
Тёща подхватила тяжёлый узел и поволокла его к «тойоте», но новый окрик-приказ остановил её:
– Сюда всё давай! – и указал на «газель».
Вещи в микроавтобус она перетаскала споро. Пыхтела, кряхтела, но волокла. Никто из троих помогать ей не спешил.
Не стронулся с места и Лёшка, продолжая держать в одной руке удочку, а в другой – серебристую снизку. Понуро и обречённо замерла у крыльца Краснуха.
Татьяна вынесла из хаты Никитку, упакованного, словно вещь. Жестом хозяин указал, чтобы они садились в его машину.
Зырянов дёрнулся в сторону сына, но всё случилось столь стремительно и внезапно, что он не успел даже поймать Никиткиного взгляда.
Мальчика отвлекли, сунули в салон. Татьяна села рядом, и автомобиль, взревев громоподобно, рванул с места – лишь плотной стеной мелкая колючая пыль следом.
Во дворе остались тёща и двое чужаков. Один из них что-то властно сказал ей, и та, согласно кивнув, убежала в хату и вскоре вернулась с большим тазом в руках.
Краснуху отвязали от крыльца и потянули в сторону. Корова спотыкалась, мычала, задирала высоко голову, тыкалась влажным растерянным взглядом в Зырянова, который вдруг испытал такую пронзительную пустоту вокруг и такую оторопь на сердце. Подспудно он, ошеломлённый происходящим, ещё надеялся, что всё, наблюдаемое им и пронизанное желтушным цветом горечи, – неправда.
Всё произошло в мгновение ока: Краснуха утробно взвыла, дёрнулась большим телом и грузно ухнула наземь…
Помутнело в глазах, заскулило сердце, но абсурд происходящего был непостижим. И нудно зудело в висках.
Зырянов бросился вон со двора. Лихорадочно рванул на себя калитку, вбежал в сад и упал на траву. На разрыв билось сердце, стонало, бедное.
И рыдала, рыдала над деревенской улицей утробным голосом тревожная горлинка: