Анна Козырева – Безмолвие тишины (страница 6)
Дверь замкнул на висячий замок в два оборота. Следом – крест-накрест две доски. Вбил последний гвоздь и, не оглядываясь, зашагал по улице. Не выдержал – оглянулся. Ашот всё стоял на крыльце своего дома и продолжал смотреть ему вслед. Рядом были его сыновья.
Калитка в Лёшкином саду была широко распахнута – дозревала антоновка.
У правления Лёшка свернул к речке, где по кладкам перебрался на другой берег и прямиком через луг добрался до Заречья.
Тётю Олю, возившуюся во дворе, заметил издалека. Но крёстная увидела его раньше и каким-то шестым чувством поняла всё сразу. Он и рта открыть не успел, чтобы объясниться, а старая женщина уже голосила:
– Лёша-а, ты чё уду-у-ма-ал?! Пошто?! Лёша-а, сыноч-ка-а…
– Тётя Оля, тёть Оль… Автобус скоро, побегу я.
– Лёша-а, сы-ноч-ка-а ты мо-ой жал-ко-ой… Чё ты, родненько-ой, уду-ма-ал… чё?
– Я напишу. Как приеду, сразу и напишу!
– Ой же! Ой… Уби-и-ю-ют табя-я, уби-и-ю-ют!.. – и вдруг цепко ухватилась за него дрожащими руками. – Не-е пушшу-у…
Лёшка бережно отнял руки:
– Тётя Оля, тётя Оленька, лучше перекрести меня.
Билет на поезд в Курске он взял сразу. На проходящий до Москвы. Времени в запасе оставалось ещё около часа, и он решил потолкаться по торговым рядам, кучно сбитым на привокзальной площади.
Торговали здесь кто чем мог: новым и старым, чужим и домашним, остатками прошлых, советских ещё, времён и новым, привозным китайско-турецким барахлом.
Татьянину мать он вначале и не узнал. Обвешенная разноцветным товаром: шарфами, платками, детскими колготками, – она толстой тряпичной куклой раскачивалась в ряду таких же самоварных тёток и зычно зазывала к своему лотку:
– Сюды!.. Сюды!.. Не проходите мимо! Девочки, девушки, дамочки… Всё для вашего антиресу, ка мне, ка мне пожалте!
Он бы так и прошёл мимо, но она вдруг, удивлённо ойкнув, сама окликнула его:
– Никак Лёшка! Зырянов, ты ли?
Споткнулся от неожиданности, но равновесие удержал. Кивнул:
– Здрасьте.
– Ты на побывку али как?
– Да нет. Уезжаю вот.
– У деревни побывал?
– Побывал, – сделал шаг, чтобы поскорее уйти, но та остановила новым вопросом:
– У мамки на могилке тоже побывал?
– Побывал…
– Вот ить горе-то како! – и, оглянув своих товарок, сообщила скучающему обществу: – Это вот яво ранетого мать по телику увидала и тут же померла от разрыву сердца.
Все разом – и продавцы, и покупатели – с нескрываемым интересом и любопытством открыто уставились на Лёшку, щёки которого пунцово пылали, а та всё не унималась:
– Я ж табя тоже, как увидала, тут же признала, и сердечко-то моё застонало. Ой-й! – и она глубоко вздохнула.
Лёшка переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть себя. Хоть бы сквозь землю провалиться!
– Пора мне, – нашёлся. – Поезд скоро.
Женщина не слышала его и, смахнув искреннюю слезу, продолжала:
– А Танька-то, дурёха моя, рядом сидела и сделалась уся белая. Онемела. Сидит, не шелохнётся. Я и говорю, мол, это Лёшку в машину-то убитого грузят, а она как закричит: «Нет! Живой он! Живой вовсе!» – снова вытерла слезу. – Следом быстро про мать твою услыхали: земля-то, знамо, слухом полнится. И табя схоронили усем миром. А она усё одно твердит своё: «Живой он! Если б, – говорит, – убитый был, давно б яво у цинковом гробе привезли, а яво не везут, значит, живой». Я с ей у спор: не усех сразу-то и везут. Вона скоко в холодильниках складывают. А Танька усё талдычит: «Живой!» Как у воду глядела. Тут намедни и слышим: приехал Лёшка Зырянов, токо шибко ранетый, – и, глянув куда-то пристально за него, спешно вдруг добавила: – Счастливо табе до месту добраться!
Солдат наконец продрался сквозь гомонящуюся толпу. Выбрался на свободу. Дохнул полной грудью. Широким шагом направился в сторону вокзала. И услыхал зовущий его голос:
– Лёша-а! Лёша-а! Зырянов! – сердце вздрогнуло и учащённо застучало, – оглядываться не спешил. Даже ускорил шаг, но голос продолжал настойчиво звать: – Лёша-а!
Остановился как вкопанный. Оглянулся. Увидел Татьяну мгновенно. Она проталкивалась сквозь людей и призывно махала ему рукой.
Подбежала. Румяная, загорелая. Яркая, как мотылёк, красивая.
– Это ты? Вот здорово! А я тебя издалека увидела. Я к мамке совсем-совсем случайно заскочила. А тут ты? Я у мамки спрашиваю: «Это не Зырянов был?» Она что-то объяснять стала. Только мне и объяснять не надо, я тебя со спины сразу признала! Ух ты! Какой стал-то!
Лёшка, чувствуя, как жарко пылают его щёки, стоял в смущении и растерянности. Слушал её мягкий, переливчатый голос и совершенно не понимал, что сказать, а она всё говорила и говорила:
– Ой, Лёшик, я ж тебя тоже видела… Это же ужас какой-то… Ты там был?
– Да, был… – это первые слова, которые он сумел с усилием выдавить из пересохшей гортани.
– А теперь ты куда?
– На поезд. Скоро вот подойти должен.
– А разве ты уже уезжаешь?
И тут появился высокий парень. Недовольным голосом позвал:
– Таня, нам пора! Я и так с тобой по Курску почти час катаюсь.
– Да-да, – Татьяна машинально отозвалась, а сама продолжала открыто смотреть на Лёшку во все глаза. – Это мой одноклассник, Лёша Зырянов. Помнишь, я тебе про него рассказывала? Представляешь, он – живой! В самом деле живой! Его даже потрогать можно.
– Не помню! Пойдём! Время уже поджимает! Мне скоро большой кирдык будет в одно место. Ты это понимаешь?
– Я пойду. Будь! – Лёшка торопливо распрощался и побежал к перрону.
Лучше бы той встречи не было вовсе.
В часть Лёша приехал сам не свой. Казалось, что он ничего не видит и никого не слышит, постоянно находясь в тумане.
Здесь же, узнав о случившемся с матерью, в том и нашли объяснение его состоянию.
Известно: время лечит, и вскоре Зырянов, сумев побороть себя и вычеркнуть всё чужое, постарался забыть прошлое, преданно храня в памяти лишь дорогой образ матери.
К весне – «по зелёнке» – он вновь оказался в Чечне. Из перепуганного солдатика-первогодка превратился в расчётливого и возмужавшего воя-воина, обретя вполне определённый и точный смысл своего пребывания на этой странной войне-невойне.
Он давно знал правду, но, если б кто вдруг попросил объяснить, однозначно сделать бы этого не смог. Его знание было больше и глубже всех слов, оно таилось где-то в запределье сознания, внутри него самого, обитая, скорее, на клеточно-генетическом уровне.
Просто Лёшка знал: раз так сложилось и выпало именно ему, значит, должен честно прожить этот срок, прожить по совести. В том и была его правда. И ни страха, ни предательского сожаления.
Зырянов поднялся с кровати: панцирная сетка, ржаво отозвавшись, всколыхнулась тяжёлой волной. Разминая ноги, прошёлся туда-сюда.
Низко висели над головой крупные звёзды, обещая назавтра день ясный и тёплый. И крупными же звёздами – близкими, голубыми – светились в темноте ночи окна родного дома. Манили, зазывали.
«Спать давно пора, а они всё в “ящик” лупятся…»
Прикурив, Лёшка снова растянулся на скрипучей кровати.
«Ах, Таня, Танечка, Танюша, краше не было в селе…»
Вздохнул.
Сигарета, так и не разгоревшись, быстро потухла. Зажигать по новой не стал.
– Зырянов! Тебе письмо!
Письма ему приходили только от тёти Оли, и Лёшка потянулся за конвертом, белым мотыльком вспорхнувшим в вышине, но Серёга-почтарь отдавать его не спешил.
– Нет-нет! Пляши!