Анна Ковалева – Две судьбы. Счастье на осколках надежды (страница 1)
Две судьбы. Счастье на осколках надежды
Глава 1
Анастасия Ларионцева. 31 год
Март.
Санкт-Петербург
Обещает быть весна долгой
Ждёт отборного зерна пашня
И живу я на земле доброй
За себя и за того парня
Я от тяжести такой горблюсь
Но иначе жить нельзя, если
Всё зовёт меня его голос
Всё звучит во мне его песня …
А степная трава пахнет горечью
Молодые ветра зелены
Просыпаемся мы, и грохочет над полночью
То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны
Роберт Рождественский
— Вы это серьезно сейчас говорите, товарищ генерал? Просто так вышло? Случайная ошибка? — я стиснула челюсти так крепко, что услышала, как скрежещет эмаль от трения зубов друг о друга.
Но мне плевать было на состояние своих зубов.
Мне в данный момент плевать было на всё и всех, кроме мужа, которого я искала последние два с половиной года.
Надежду на встречу с Володей я не теряла до последнего.
Несмотря на электронную похоронку из военного комиссариата, полученную в ноябре, на письменные отчеты о его гибели от командира части и роты, где служил Вова, на то, что мне передали все его личные вещи.
Несмотря на всё это, я верила в то, что муж жив. Просто потому, что я не видела его тела. Не опознала лично, не оплакала, не кинула горсть земли на гроб.
А без этого поверить в его смерть я не могла.
Я посылала многочисленные запросы, обивала пороги моргов, брала образцы слюны у сына для теста ДНК, чтобы было с чем сравнить возможные останки.
Но ничего. Нулевой результат из всех этих попыток. Тело Володи не было найдено.
Я допытывалась, пыталась понять, куда могло деться тело, раз все были так уверены, что Вовка действительно погиб.
В ответ мне говорили ужасные вещи, что там вся группа, ушедшая на разведку, подорвалась на мине. Что тело мужа могло просто превратиться в прах или мелкие фрагменты, которые для отправки грузом двести просто непригодны.
Но для меня эти слова не были приговором. Не зря же говорят, что надежда умирает последней.
Вот и я, не видя тела мужа, надеялась, что он жив. Может, лежит где-то в госпитале с амнезией или в плену.
Раненый, покалеченный, но живой.
Поэтому продолжала жить и искать. И надеяться, что однажды Вовка вернется домой, поцелует меня и подкинет под потолок сына.
И мы забудем всё пережитое как страшный сон.
Этими надеждами я жила два с лишним года.
Но три месяца назад военный конфликт, наконец, закончился. Все пленные солдаты и офицеры вернулись домой. К своим родным и близким.
А Вова так и не вернулся. Так и остался где-то между мирами. Официально признанный погибшим, но не похороненный, не отпетый и не упокоенный.
Хуже участи и быть не может.
И я не могла это оставить так, и начала снова обивать пороги.
Военный комиссариат, МВД, Следственный Комитет, военная прокуратура. Обращалась всюду, куда только могла.
Но ничего так и не узнала.
Почти совсем отчаявшись, решила попросить помощи у жены нашего нового мэра, так уж получилось, что судьба нас свела несколько лет назад.
Я помогла ее дочери восстановиться после травмы и вернуться в большой спорт, а она сказала, что в случае чего поможет, чем сможет.
И вот настала пора просить о помощи. Я позвонила Инессе Станиславовне и всё рассказала. Она расчувствовалась, даже расплакалась в конце моего рассказа и охотно взялась мне помочь.
После подключения к делу лиц, облеченных властью, машина для поиска раскрутила свои маховики.
Спустя два месяца после того разговора меня пригласили на прием к мэру.
И в его кабинете приехавший из Москвы генерал Мельников, наконец, открыл мне жуткую правду.
Мой муж, Владимир Ларионцев, действительно погиб два с половиной года назад, тело его было сильно изуродовано взрывом и опознать визуально было невозможно.
Только по ДНК.
И вот тут было самое жуткое. Результаты ДНК-теста просто перепутали, потому что кто-то неправильно оформил образцы в базе данных, и тело моего мужа в цинковом гробу отдали на захоронение другой семье.
— Как давно это произошло? Когда похоронили моего мужа? – спрашиваю почти мертвым голосом. А генерал отводит взгляд в сторону и нехотя признается.
— Груз двести был отправлен в Липецк два года назад, в начале марта.
Я прикрываю глаза и сжимаю ладони в кулаки. Сразу становится больно дышать и начинает болезненно дергаться сердце.
Два года, Господи… Вовка уже два года похоронен, в чужом городе, в чужой могиле, под чужой фамилией.
Все это время он лежал в сырой земле, а я надеялась на чудо и молилась о его возвращении.
Как же это жестоко. И по отношению ко мне, и к той семье, которая похоронила чужого человека как родную кровиночку.
— Настенька, тебе плохо? Вот держи. Там успокаивающие капли, должны помочь.
— Спасибо, — дрожащими руками принимаю бокал из рук Инессы и выпиваю воду почти залпом.
Но это помогает мало. Внутри меня все клокочет, а сердце рвется от боли, обиды, проклятой несправедливости и холодного казенного равнодушия.
Я не вижу в глазах этого высокопоставленного офицера сочувствия и сожаления о сложившейся ситуации. Лишь холодную отстраненность и раздражение.
Да, товарищу генералу явно не нравится сидеть здесь и объясняться перед какой-то вдовой.
Он бы с радостью похоронил эту «ошибку», да не вышло из-за вмешательства мэра Решетникова.