Анна Князева – Письмо с того берега (страница 39)

– Ну, да. Поэтому назавтра мы с Богданом навестили его жену. – Спохватившись, Элина стала что-то искать в телефоне. – Дежурный следователь, должно быть, вам рассказал, что в тот вечер я снимала на видео все, что происходило во дворе. Начиная с момента падения Файнберга и до приезда оперативной группы.

– Реально? – оживился Филиппов, но тут же засомневался. – Видео пропало с телефоном?

Элина одернула следователя:

– Имеете дело с профессионалом, я сохранила его на диске. Только что отправила вам ссылку. Можете посмотреть.

– А вот за это большое спасибо. – Филиппов покопался в телефоне и стал кому-то звонить: – Гриша! Только что скинул тебе ссылку на видео. Это двор на Красуцкого сразу после падения Файнберга. Сам посмотри и привлеки соседей, опознай каждого, кто там был. Цель – выявить чужака. Что по Карасеву? – Выслушав собеседника, Иван Макарович выругался: – Черт знает, что!

Элина посмотрела на часы:

– Уже поздно. Мне рано вставать. Завтра утром мы поедем в музей.

– Во сколько? – спросил Филиппов.

– В половине девятого встречаемся в вестибюле.

– Прекрасно! – воскликнул следователь. – В половине девятого встречаемся здесь. Я еду с вами.

Флешбэк № 7

Из дневника Александра Курбатова, поручика Лейб-гвардейского Семеновского полка

Сентябрь 1812 года

2 сентября. Понедельник. В четыре часа утра двинулись на Москву и вступили в город через Дорогомиловскую Заставу. Мы все помышляли о новой битве с врагом. «В Москву идем», – говорили солдаты. – «Ее-то, матушку, ни за что не отдадим!».

Но вскоре стало известно, что Светлейший[11] приказал пройти через Москву и отступить по рязанской дороге. Гнетущее чувство овладело сердцами русских солдат при мысли, что священный Кремль, палаты русских государей достанутся неприятелю. Население, в большинстве своем, пьяное, бежало за нами и укоряло, что мы оставляем столицу без боя.

Из города мы вышли через Владимирскую заставу, где произошла суматоха. Движение людей, экипажей и повозок с сундуками смешалось с движением полка. Многие горожане присоединились к нашим колоннам, стремясь покинуть Москву до наступления неприятеля. Это лишь усилило уныние в войсках, и офицерам стоило немалых усилий восстановить порядок в колоннах.

За городом мы перешли на Рязанский тракт и через семнадцать верст остановились на привал.

Ночью над Москвою появилось зарево пожаров, которое вскоре охватило весь горизонт.

3 сентября. Вторник. В полдень всю окрестность огласил страшный грохот от взрыва пороховых погребов в Москве. Известие о вступлении французов в Москву вызвало в полку негодование и недовольный ропот. Не желая понимать того, что, вступив в бой с французами на подступах к Москве, Светлейший мог потерять свою армию, я пришел в уныние. Мой разум отказался принимать здравые доводы. Весь день я провел без мысли и дела, стараясь подавить свое возмущение.

5 сентября. Четверг.

Моя повозка, в которой было все, чем я владею, потерялась где-то в дороге и, наверное, попала к французам. Теперь у меня не осталось ничего, кроме этой тетради, старого платья, денщика и верховой лошади. Но пуще всего я жалею о платочке Марии, ее письмах и образке. Для меня это было дороже всего на свете.

13 сентября. Пятница. Вечером, когда я был в своей палатке, меня окликнул денщик и показал небесное знамение. Остроконечная огненная полоса поднялась над горящей Москвой. Все решили, что это предзнаменование, но хорошее или плохое, согласия не было.

Флешбэк № 8

Письмо Мишеля Шарбонье, капитана La Grande Armée

Сентябрь 1812 года

Эмилия, любовь моя! Не было ни дня, ни одной ночи, чтобы я мысленно не сжимал вас в своих объятиях. Воспоминания о вас заставляют меня забыть о лишениях и несчастиях, которые приходится переносить здесь, в России. Москва могла оказаться концом нашего похода и наших мучений. Уже на подступах к городу, увидев множество сияющих куполов, мы были так поражены этим зрелищем, что у всех вырвался радостный крик: «Москва! Москва!».

Вступая в город, мы не встретили никакого сопротивления. Офицеры получили великолепные жилища, которых чувствовали себя хозяевами. Москва была велика, но безлюдна, в ней царило смертельное безмолвие. Даже самые смелые из нас были потрясены, опасаясь западни или засады. Мы были напуганы огромностью нашей победы, и Москва представлялась нам бездыханным мертвецом.

В первый же день в городе начались пожары, которые быстро распространились. Вблизи моего жилища взорвались пороховые погреба, оставив меня без слуха на несколько дней. Никогда я не видел более ужасающего зрелища, пламени, похожего на разъяренное море. Величественный город был предан огню и грабежам.

Огонь уничтожил большую часть домов, когда начался проливной ливень. Черные клубы дыма с пожарищ затянули серое небо и кроваво-красный диск солнца.

Оставшаяся часть домов не могла приютить огромное войско. Запасы провианта истощались. Денщик исправно добывает мне конину и очень редко – картофель. Он сокрушается тем, что трехфунтовый солдатский хлеб здесь стоит двенадцать франков. Мои же мысли заняты тем, что ради этого ужаса, мы пересекли всю Европу и потеряли большую часть армии.

Провести зиму в Москве будет немыслимо. План русских удался.

Чтобы смягчить впечатление от такого множества бедствий, хочу вас уверить, дорогая Эмилия, что мое сердце навсегда принадлежит только вам.

Глава 22

Конец надеждам

Утром, в половине девятого, участники предстоящей экскурсии встретились в вестибюле отеля. Филиппов пришел последним и, присоединившись к остальным, вызвал не просто удивление, а настоящий шок.

Это случилось, как только Элина его представила:

– Знакомьтесь, следователь из Санкт-Петербурга Иван Макарович Филиппов. Он расследует дело о гибели Файнберга. – Сообразив, что Астаховы могут быть не в курсе, она пояснила: – Хозяина той открытки.

После этого Астаховы отнеслись к присутствию Филиппова с вежливой холодностью. Богдан – с презрительным равнодушием. На протяжение всей поездки, болгарин недовольно косился на Элину, главную виновницу беспрецедентной огласки. Но, в конце концов, он тоже смирился.

Для того, чтобы попасть на бульвар Сен-Мишель, они проехали мимо Лувра, что вызвало всеобщий восторг, и по мосту Сен-Мишель попали на одноименный бульвар. Через несколько минут автомобиль остановился на платной стоянке поблизости от музея Почтовых отправлений и Рукописей.

Все дождались, когда Богдан оплатит парковку и двинулись к музею. Филиппов шел последним, замыкая процессию.

Несложно догадаться, что каждый ждал своего открытия. Элина Коган хотела знать истину. Астаховы, как ученые, стремились познать тайны прошлого. Богдан, с характерным для него скептицизмом, пребывал в погоне за добычей, пусть даже гипотетической. И только один Филиппов шагал к музею, руководствуясь чувством долга, дабы обнаружить улики, ведущие к раскрытию преступления.

Ответ на все их стремления дремал в тени старинных коридоров, где шептались скрипучие двери, а стук старинных часов сотрясал пыльный воздух. Музей, как волшебная книга, хранил в себе страницы забытых историй. Каждый кованый ключ, старинное письмо и пожелтевшая рукопись были частью загадочных пазлов. Пятеро искателей продолжала свой путь, словно путники во времени, надеясь, что музей, как волшебное зеркало, предоставит ответы на все их вопросы.

Музей Почтовых отправлений и Рукописей обосновался в первом этаже пятиэтажного дома-утюга с надстройкой в виде мансарды. Само здание располагалось на разветвлении бульвара Сен-Мишель и улицы Месье ле Пренс.

К моменту прибытия туда стало ясно, что если не в самом музее, то где-то поблизости случилось преступление. Об этом свидетельствовало полицейское оцепление и автомобили с мигалками. Зеваки, вечные спутники происшествий, плотным кольцом обступили все подступы к зданию.

Чтобы хоть что-то выяснить, пришлось пробиваться через толпу, но за оцепление никого не пускали. Профессор Астахов, хорошо знавший французский язык, подозвал к себе полицейского и потребовал проводить его к старшему офицеру. Чуть поколебавшись, тот разрешил профессору пройти за оцепление и повел его к распахнутой двери музея.

Минуты ожидания тянулись довольно долго. Когда Астахов вернулся, он попросил попутчиков отойти подальше от зевак.

– Что-нибудь узнали? – с нетерпением спросила Элина.

– Музей этой ночью ограбили, взломали дверь черного хода, проникли в зал и разбили витрины.

– Как же так? При современных средствах охраны и наблюдения – это практически невозможно! – воскликнула Нинель Николаевна.

Профессор похлопал супругу по руке.

– Для ловкого преступника это обыденность. В частном музее, организованном группой энтузиастов, хранятся весьма заурядные документы: почтовые отправления и никому не нужные рукописи. Ни то, ни другое не представляет никакого интереса для широкой публики. Уровень безопасности в музее практически никакой – замки на дверях да парочка видеокамер. К нашему сожалению, в охрану слишком не вкладывались.

– Много украли? – спросил Филиппов.

– Скорее набезобразничали. – Ответил Астахов. – Перебили витринные стекла, разбросали бумаги. Ну, и кое-что, конечно, украли.

– Что? – спросив, Элина порывисто придвинулась ближе.

– Открытку Демезона. Ту самую, единственную, хранившуюся в этом музее.