Анна Кэтрин Грин – Дело Ливенворта (страница 15)

– Вчера после полудня, вместе с остальным бельем, прямо перед обедом. Право слово, я не могу иначе, мисс Элеонора! – прошептала она. – Это является правдой.

Элеонора Ливенворт нахмурилась. Эти показания, столь явно противоречившие ее словам, заметно подействовали на девушку. Когда спустя мгновение коронер, отпустив свидетельницу, обратился к ней с вопросом, не желает ли она добавить что-либо в свое оправдание или объяснение, она почти судорожно вскинула руки, медленно покачала головой – и без слов тихо лишилась чувств, осев в своем кресле. В комнате поднялась тревога, во время которой я заметил, что Мэри Ливенворт не поспешила к кузине, предоставив Молли и Кейт делать все возможное, чтобы привести ее в чувство. Через несколько минут это удалось настолько, что они смогли вывести Элеонору из комнаты. Когда они это сделали, я заметил, как высокий мужчина поднялся и последовал за ними. На мгновение воцарилась тишина, вскоре нарушенная нетерпеливым движением нашего маленького присяжного, который встал и предложил прервать заседание на сегодня. Это, по-видимому, совпадало с намерениями коронера, и он объявил, что следствие откладывается до трех часов следующего дня, выразив надежду, что все присяжные будут присутствовать.

Затем последовала всеобщая суматоха, в результате которой через несколько минут в комнате остались мисс Ливенворт, мистер Грайс и я.

Глава 9. Находка

Мисс Ливенворт, которая, казалось, испытывала смутный страх перед тем, что все и вся в доме находится вне ее непосредственного наблюдения, отшатнулась от меня, как только обнаружила, что осталась одна, и, удалившись в дальний угол, предалась горю. Потому я обратил свое внимание на мистера Грайса и увидел, что он с озабоченным видом усердно пересчитывает собственные пальцы – занятие, видимо, трудоемкое, последствия которого могли быть какими угодно. Но, заметив мое приближение и, вероятно, убедившись, что число пальцев соответствует должному, он опустил руки и приветствовал меня слабой улыбкой, которая, при всех обстоятельствах, была слишком многозначительной, чтобы быть приятной.

– Что ж, – сказал я, остановившись перед ним, – я не могу вас винить. Вы имели право поступить так, как сочли нужным. Но как у вас хватило совести? Разве мисс Элеонора и без того не была достаточно скомпрометирована, чтобы вы еще и предъявляли этот жалкий носовой платок, который она могла – а могла и не – уронить в той комнате, но присутствие которого там, хотя он и был испачкан пистолетной смазкой, отнюдь не доказывает, что она сама причастна к этому убийству?

– Мистер Рэймонд, – ответил детектив, – меня назначили полицейским и сыщиком по этому делу, и я намерен исполнять свои обязанности.

– Разумеется, – поспешил возразить я. – Я последний человек, который стал бы побуждать вас уклоняться от вашего долга. Однако неужели у вас хватает дерзости утверждать, что это юное и нежное создание хоть в какой-то мере может быть замешанным в преступлении столь чудовищном и противоестественном? Одно лишь заявление о подозрениях со стороны другой женщины по этому поводу не должно…

Тут мистер Грайс прервал меня:

– Вы разглагольствуете тогда, когда ваше внимание следовало бы обратить на более важные вещи. Та «другая женщина», как вы изволили назвать прекраснейшее украшение нью-йоркского общества, сидит вон там в слезах. Ступайте и утешьте ее.

Я с изумлением взглянул на него и заколебался, но, видя, что Грайс говорит всерьез, подошел к Мэри Ливенворт и сел рядом. Она плакала, но медленно, неосознанно, как будто горе уступило место страху. Страх был слишком неприкрытым, а горе – слишком естественным, чтобы я мог усомниться в искренности того и другого.

– Мисс Ливенворт, – позвал я, – всякая попытка утешения со стороны постороннего в такую минуту должна казаться самой горькой насмешкой, но постарайтесь все-таки помнить, что косвенные улики не всегда равносильны безусловному доказательству.

Вздрогнув от удивления, девушка перевела на меня медленный, всеобъемлющий взгляд, который так приятно было видеть в ее нежных и женственных глазах.

– Нет, – согласилась Мэри, – косвенные улики не являются безусловным доказательством, но Элеонора этого не знает. Она так напряжена, что сама сует голову в петлю, и, о… – Тут она остановилась и с пылом схватила меня за руку. – Вы думаете, есть ли риск? Они… – продолжить девушка не смогла.

– Мисс Ливенворт, – твердо сказал я, бросив предостерегающий взгляд на детектива, – что вы хотите этим сказать?

Ее взгляд молниеносно последовал за моим, и в ее поведении произошла мгновенная перемена.

– Возможно, ваша кузина и вспыльчива – продолжил я, словно ничего не случилось, – но я не понимаю, что вы имеете в виду, говоря, будто она сама лезет в петлю.

– А вот что, – твердо ответила девушка. – сознательно или нет, но Элеонора так уклонялась и так отвечала на вопросы, которые ей задавали в этой комнате, что всякий, кто ее слушал, решил бы, будто она знает об этом ужасном деле больше, чем следовало бы. Она ведет себя, – Мэри прошептала, хотя и не настолько тихо, чтобы каждое слово не было отчетливо слышно во всех углах комнаты, – так, словно стремится что-то скрыть. Но это не так! Я уверена, что это не так. Мы с Элеонорой не в лучших отношениях, однако, весь свет не заставит меня поверить, что она знает об этом убийстве больше, чем знаю я. Не скажет ли кто-нибудь ей, не вы ли, что такая манера поведения ошибочна? Что она способна возбудить подозрение, если уже его не возбудила? И, о, не забудьте добавить, – тут ее голос окончательно перешел на шепот, – то, что вы только что сказали мне: что косвенные улики не всегда являются безусловным доказательством.

Я смотрел на нее с величайшим изумлением. Какая актриса была эта женщина!

– Вы просите меня сказать ей это? – воскликнул я. – Не лучше ли вам самой поговорить с ней?

– Мы с Элеонорой почти не бываем в доверительных отношениях, – ответила девушка.

В это легко было поверить, и все же я был озадачен. Во всем ее поведении было нечто необъяснимое. Не зная, что еще сказать, я заметил:

– Это печально. Ей непременно следовало бы понять, что прямота – всегда лучший путь.

Мэри Ливенворт только всхлипнула.

– О, зачем на меня обрушилось это ужасное несчастье – на меня, которая прежде всегда была так счастлива!

– Возможно, именно потому, что вы всегда были счастливы.

– Мало того, что дорогой дядя погиб столь страшной смертью, так еще и она, моя собственная кузина, должно быть…

Я коснулся руки девушки, и это, по-видимому, вернуло ей самообладание. Мэри резко оборвала фразу и прикусила губу.

– Мисс Ливенворт, – прошептал я, – вам следует надеяться на лучшее. К тому же я искренне полагаю, что вы тревожите себя напрасно. Если не откроется ничего нового, одни лишь уклончивые ответы вашей кузины не смогут повредить ей.

Я сказал это, желая проверить, есть ли у нее причины опасаться будущего. И был щедро вознагражден.

– Ничего нового? Как может появиться что-то новое, если она совершенно невиновна?

Вдруг девушку словно осенила какая-то мысль. Резко повернувшись на стуле так, что ее надушенный пеньюар коснулся моего колена, Мэри воскликнула:

– Почему они не задавали мне больше вопросов? Я могла бы сказать им, что Элеонора прошлой ночью вовсе и не выходила из своей комнаты.

– Вы могли бы?

– Да, моя комната ближе к лестничной площадке, чем ее. Если бы она проходила мимо моей двери, я непременно услышала бы, разве вы не понимаете?

Ах, вот и все.

– Это еще не доказательство, – печально ответил я. – Не можете ли вы привести какую-нибудь другую причину?

– Я сказала бы все, что было бы нужно, – прошептала девушка.

Я отпрянул. Да, эта женщина солгала бы, чтобы спасти кузину, а значит она лгала и на следствии. Но тогда я чувствовал благодарность, а сейчас был просто в ужасе.

– Мисс Ливенворт, – произнес я, – ничто не может оправдать человека, нарушающего веления собственной совести, даже безопасность того, кого мы не очень-то любим.

– Разве? – переспросила она, и ее губы дрогнули, а прекрасная грудь взволнованно поднялась, и девушка тихо отвела взгляд.

Если бы красота Элеоноры не произвела на меня такого впечатления, или ее ужасное положение не пробудило в моей душе столько тревоги, я бы с того момента чувствовал себя потерянным.

– Я не хотела сделать ничего дурного, – продолжала мисс Ливенворт. – Не думайте обо мне слишком плохо.

– Нет, нет, – возразил я.

И не было бы на свете мужчины, который на моем месте ответил бы иначе. Что еще могло бы быть сказано между нами на эту тему, не знаю, ибо в этот момент дверь отворилась, и вошел человек, которого я узнал, как того самого, что некоторое время назад последовал за Элеонорой Ливенворт.

– Мистер Грайс, – сказал он, остановившись у порога, – позвольте переговорить.

Детектив кивнул, но не поспешил сразу же к нему. Вместо этого он неторопливо прошел в другой конец комнаты, приподнял крышку стоявшей там чернильницы, пробормотал в нее несколько невнятных слов и тотчас же захлопнул. В ту же секунду меня охватила странная фантазия: будто, если бы я сейчас бросился к чернильнице, открыл ее и заглянул внутрь, я поймал бы и разоблачил ту крупицу тайны, которую ей доверил мистер Грайс. Но я подавил этот нелепый порыв и ограничился тем, что отметил сдержанное, почти почтительное выражение лица, с каким худощавый подчиненный ожидал приближения своего начальника.